ЧЕЛОВЕК ПОД СТАКАНОМ

      Когда я ее встретил, я был, мягко говоря, шокирован. Повадки кошки, пьет все, что горит, садясь, закидывает ногу на ногу так, что юбка открывает бедро. Естественно, я не удержался, но она небрежно смахнула мою руку со своего колена, будто сигаретный пепел, и встала, а когда я попробовал загородить ей выход, так же небрежно отвела меня в сторону, как ненужный предмет, и вышла.
      Но кто-то шепнул ей, что я пытаюсь писать что-то, и она вернулась, села рядом и потребовала: Расскажи. И я ей все о себе рассказал.

      - Ты - шут, - сказала она, а когда я обиделся, - нет, не обижайся. Я тебе объясню...
      И она читала мне стихи.
      - Но почему именно я?
      - Ты правдив. Ты не боишься сказать правду в лицо. Ты должен быть Шутом. Вспомни об этом, из шестой...

      ...Он не Христос, он обыкновенный самогонщик, что-то там сказал, и вот - его носят на руках, его боготворят, а мне затякают рот стаканом и говорят: Молчи, все равно, - но мне-то нет. Что? Да, я выпью. И не одну, а несколько. А как же?
      Так к чему я клоню-то: из всего, что сказал Спаситель, они помнят только то, что вино приносит радость, и что он сам не гнушался выпить на праздничек. Итак, un vino veritas!Ура-а!!! Вот вам и заповедь, которую проповедует их Самогонщик с большой буквы.
      Что? Да, я выпью. Твое здоровье.

      Я звонил ей, но были только сплошные длинные гудки. И, наконец, чей-то голос сообщил мне, что она уехала куда-то с ребятами и вернется не скоро.
      Она, конечно, не писала. Откуда? Куда? Она же не знала адреса.
      Я знал, что где-то у нее тусовка: она читала мне стихи ребят. Она хорошо читала. Она любила стихи. Послушайте! Ведь если звезды зажигают - значит, это кому-нибудь нужно?! - мне нравилсь, как она это говорит. Я не понимал, но мне нравилось, что она переживает. Я без нее не жил, и когда она согласилась стать моей женой, я был безумно счастлив. Время летело, и я не верил счастью. Но она стала уходить гулять, все чаще и чаще я оставался один.
      И, наконец, она показала мне свои стихи.

      ...Человек метался под стаканом. Бил в стенки кулаком. Что-то кричал, но стенки не пропускали звук. Бил опять, ожесточенно, осервенело. И безнадежно.

      ...Она приехала. Похудевшая, загорелая, исцарапанная, коленки в ссадинах, правая рука выше локтя охвачена ослепительно белым бинтом. Я снял с ее плеча заметно похудевший рюкзак, пока она охорашивалась у зеркала, поставил чайник на плитку.

      Она пьет вино. Я знаю, она любит. Я подливаю ей.
      - In vino veritas, - говорю я.
      - Ты не прав, - говорит она.
      - Это не я, - отвечаю я. - Это их Спаситель. Из шестой квартиры.
      - Он же алкаш, - говорит она и щелкает зажигалкой.
      - Ну, да. В этом-то все и дело, - говорю я, глядя, как в потолок уплывает дым.
      - С ментолом. Хочешь?
      - Нет. Ты же знаешь.
      - В конце концов, настоящий Спаситель был, - говорит она, - и будет еще. Надо только вовремя его узнать. И поверить.
      - Ну, да. И распять. Знаешь, сколько Он висел на кресте?
      - Крест осыпался.
      - В пыль. Только гвозди остались.
      - А я бы не пустила своего сына, - говорит на и стучит по столу. Падает пепельница - консервная банка.
      - Ты думаешь только о себе.
      - А, тебе и не понять, - говорит она. - Вот ты сам попробуй родить! Попробуй! - и она опять стучит по столу, - тогда будешь говорить, эгоистка я или нет!
      - Хватит пить. Это последняя рюмка.
      - Хорошо. Но все-таки...
      - По-твоему, расплачиваться должен тот, кто натворил? Но тогда мы останемся без Бога.
      - Мы и так без Бога. Мы без всех. Мы - посередине. Ни рыба, ни мясо. Нам все равно не нужна жертва. Никакая. Была она или нет. Мы ничего не знаем.
      - Ты думаешь...
      - Я не думаю. Я знаю, что по свету идет эпидемия. Я ненавижу этих людей.
      - Каких?
      - Стерилизованных.Нет, ЭТО тут ни при чем. Я имею в виду атрофию чувств.
      - Нам прививки сделаны. От слез и грез дешевых.
      - М-м. И идут, трам-тарам, ко всему готовы, ничего не жаль. Ничего.
      - Эпидемия...
      - Чума. Оспа. СПИД, - она стряхивает пепел на пол. - Синдром приобретенного индивидуалодефицита. В смысле, дефицита индивидуальности.
      - И что?
      - Безнадежно.
      Какое-то время мы дружно молчим. Потом она говорит:
      - Ты знаешь - нормальные в наше время только сумасшедшие. Такие, как мы.
      - Не пей больше.
      - Хорошо. И еще: дети копируют взрослых. И если наши дети станут жестоки - значит, нас всех можно просто выбросить на свалку. В расход. Раз мы ничего не смогли им дать, кроме жестокости.
      Она молчит, потом вдруг произносит:
      - Наши деды погибли в плену. А наши дети играют в войну.
      - Чье? Твое?
      - Нет. Ты его не знаешь.
      - Кого? Его?! Не знаю?!
      - Не волнуйся. Лучше налей мне.
      - Хватит.
      - Жадина, - беззлобно говорит она, опять щелкая зажигалкой и затягиваясь. Мнет в ладони пачку.
      - Дай мне десятку. До зарплаты.
      - Это значит - навсегда.
      - Я не виновата. Вот когда я стану знаменитой...
      - Ты?! Когда же это ты станешь знаменитой?!
      Она встряхивает головой.
      - А я не успею, наверное. Когда я умру, я завещаю тебе дневники. Рукописи. Стихи, - она опять затягивается, выпускает дым в потолок и вдруг откидывается назад и хохочет. - Я представляю! Это будет прекрасная картина! А ты напишешь обо мне биографическую повесть Моя любовница.
      - Не пей больше! - сержусь я и вижу ее глаза, в которых нет ни капли пьяной мути. Нет, она не пьяна. Тогда как объяснить этот разговор о смерти?
      Я беру ее ладони, по очереди целую пальцы.
      - Ты меня любишь?
      Она болезненно кривит рот в усмешке.
      - Я же для тебя... я... всего только - девочка на ночь... Пойми, я устала от такой любви. Мне не надо этого. Мне нужно не единство тел, а единство душ. А то, что у нас...
      - Ты меня все-таки любишь?
      - Это... работа, - говорит она, прижимаясь ко мне. Наши руки сплетаются и, словно змеи, обвиваются вокруг тел.

      ...Она спит рядом, разметавшись по постели, одна рука закинута за голову в густой копне светлых волос, вторая поперек постели, ладонью вверх. Во сне она напоминает мне ребенка: вскинутые брови, удивленно изломанный рот.
      Мне не нравились ее стихи. Я говорил ей: Пиши о любви. Пиши обо мне. Вот мне нравится, как ты пишешь о звездах. О поле. О речке. Пиши об этом! Звезды тихо свенят на холодном вселенском ветру. Пиши так! И она возражала: Но я же не могу все время писать только о любви. - А о чем? - Я хочу писать... так, чтобы... Я не знаю, как объяснить... Мы - новое поколение: из нержавеющей стали... - Это мне не нравится. - Но я хочу так писать. - Скажи, разве ты ТАК видишь? Разве ты ТАК чувствуешь? Разве тебе ТАК больно?! - Я хочу так писать...
      Я всмотрелся ей в лицо. Горький излом губ и морщинка... нет, складочка, горькая складочка у рта. И не удивленные эти брови, а слвно бы от боли вздернулись вверх. Не-ет, это бред! Какая боль?! Какая горечь?! Шикарная дама, при квартире, при любовнике...
      Я еще раз поцеловал ее и снял ее ладони со своей груди. Рука упала ладонью вверх, и я увидел шрам на запястье.

      ...Я действительно видел крыс. Я не люблю ни мышей, ни крыс тем более. А эти были просто откратительны. Они копошились в стоках канализаций, поднимая изредка острые морды.
      Крыса смотрела на меня умными глазами. Умными и жестокими. Она сидела отдельно, хотя и выбралась из той же копошащейся серой толпы и ее шерсть была покрыта той же откратной вонючей липкой дрянью. Она сидела, разведя в стороны лапы. Мотался голый хвост. По взъерошенной шерсти текла густая слизь. Но крыса не видела этого. Она смотрела на меня умными и жесткими глазами, смотрела, не мигая, гипнотизируя, насмешливо и изучающе. Она знала меня, я был убеждн.
      Она сидела так, будто ей что-то мешало, разведя лапы, и дышала с хрипом. Слизь стекала по морде. Крыса встряхнулась, во все стороны плетели липкие ошметки, и ее шерсть оказалась серой, чистой и блестящей. Она опять сложила лапы над животом и снова перевела взгляд на меня. Ее глаза были теперь затянуты поволокой и вымученно просили о чем-то. Я не понимал. Что надо ей? Ей - от меня? Глаза измученно прикрылись веками, потом снова уставились на меня, и в них появился стальной блеск.
      Крыса взглянула на серую копошащуюся массу.

      Пришел друг. Она смеялась. Она опять курила, и они допивали то, что осталось.Он рассказывал ей анекдоты и смешные истории, и она громко хохотала. Она отсела от меня к нему.
      - Спой мне, - просила она. Он не пел. Он обнимал ее.
      - Ну, спой мне, спой!
      На плите свистнул чайник, и я бросился на кухню, уже представляя, как он распаивается, а, вернувшись, увидел... впрочем, не надо, я думаю, объяснять. Она расцепила его руки и умоляюще посмотрела на меня.
      - Ты... ты - б...! - крикнул я ей в лицо и хлопнул дверью.

      ...Крыса смотрела на копошащуюся массу.
      Что же она сидит так? Почему так неестественно разводит лапки?
      Крыса, не отрываясь, смотрела вниз. Я перевел взгляд туда и вздрогнул. Две огромные крысищи схватились друг с другом в объятиях. Они ползали в стоках среди грязной толпы, не обращая ни на кого внимания.
      Я с отвращением отвел глаза и встретился с глазами крысы. Она усмехалась.

      ...Она шла, пиная консервную банку, ссутулившись, в мокром пальто. Подняла голову, и я увидел ее безнадежные глаза. Она не заметила меня - близорукость - снова опустила голову и пнула банку. Звук был тоже безнадежен, однообразен и тосклив. Я посмотрел ей вслед и ушел.

      ...Человек бил кулаком в стекло, оставляя на нем кровавые разводы.

      ...Она забыла-таки свою сумку. Я бросил ее а диван, сел, закурил (чего давно уже не было) и вытряхнул содержимое сумки на пол. Упала пачка сигарет, зажигалка, шоколадная конфетка, смятая трешка... тетрадка, фломастер, носовой платок. Я взял тетрадку: стихи. Отложил в сторону, решив, что не буду читать: они были обо мне, а я теперь все время вспоминал ее в руках своего друга. Нет, теперь все кончено. Надо забыть. Надо забыть...
      Я вскочил, врубил магнитофон, но и тут сквозь шелест магнитной ленты прорвался ее голос. Послушай! - взмолился он, и я застыл.
      Я вспомнил, как она верила в то, что звезды кто-то зажигает.

      ...Друг пришел и сразу плюхнулся на диван.

      - Ты слышал?

      - Что?

      - Твоя это... вскрылась. Попилилась, то есть.

      - Что?!
      - Попилилась, говорю. Ну, вены резала. Кассету тебе оставила.
      Я не верил. Я выгнал друга. Лег в кресло, поставил кассету.
      Да, это был ее голос. Помнишь, я говорила, что оставлю тебе стихи?
      Она объяснила мне все, спокойно и просто. Она ответила на все мои вопросы. Я никогда, никогда... - и тут кончилась пленка. Что - никогда?
      Она не оставила мне ничего, все забрал кто-то другой. Странно было слышать, как кто-то говорит о ней теплые слова. Я не верил.
      В памяти вдруг всплыли стихи, вернее, не стихи, а так, обрывки. Как мне жить, как мне быть, кому душу излить, не запить от тоски ее забыть... Чье? Не ее. Наверное, снова того парня, которого я не знаю и уже не узнаю никогда.
      И правда бы, не запить от тоски.
      Отпусти!..

      ...Крыса измученно и устало прикрыла глаза. Взгляд снова затянулся белой поволокой.
      И я, наконец, понял, почему она так держала лапки.
      Все ее четыре лапки были перебиты.

      ...Человек в последний раз ударил разбитыми кулаками в стекло и сполз на пол, оставляя на стенке стакана две алые полоски.

1993