ДУХИ ГОРОДА

(отрывок из неоконченной повести)

      Человек шел по улице, меряя длинными шагами залитый дождем шершавый тротуар. Редкие ночные фонари несмело, но вполне добросовестно освещали его темную сутуловатую спину под вымокшей старой курткой. Из подворотен тянуло сыростью и ароматом подвала. Человек зябко прятал подбородок в толстый черный шарф, несколько раз обвернутый вокруг шеи. Лицо его все время оставалось в тени - он самоуглубленно смотрел себе под ноги, а потемневшие от дождя пряди волос занавесили лоб и глаза.
      Город спал; он ворочался, бормотал и кряхтел, как глубокий старик, все члены которого свербят и ноют, так что он не в силах обрести покой в своем неловком беспокойном полусне; пролетающий шелест шин, трепетанье мокрой листвы в ближайшем сквере, призрачные тени шагов, музыки, людских голосов звучали его робкой безнадежной жалобой.
      Город безмерно устал; эта исконная усталость струилась по вечно холодным каменным стенам старинных домов, из тонких черных трещин в этих стенах, из-под осыпающейся штукатурки, из могильных провалов подвальных окон, по зеленой заросшей поверхности темных прудиков в одичалых городских парках. Старый город, задыхаясь от натуги, нес на себе громады многоэтажных спальных кварталов. Даже сквозь древнюю, толстую шкуру его Центра проросли серые уродливые зубья безликих небоскребов; и, распятый ими на застывшем теле Земли, беспомощно распластанный Город медленно и обреченно вздыхал под тяжестью своей непосильной ноши.
      Человек завернул в один из гулких пустых дворов. После холодного зеленоватого света фонарей там оказалось совсем темно. Человек уверенно пересек двор, не глядя перемахивая грязные пятна в разломанном асфальте. Наверху, в узком колодце стен, теплым желтым квадратиком светилось окно. Человек, запрокинув голову, прищурил глаза и несколько секунд смотрел, словно ожидая, что кто-то выглянет и махнет рукой. Потом шагнул в черную пасть подъезда; заскрежетал лифт, и через пару минут человек нажал кнопку звонка маленькой однокомнатной квартирки почти под самой крышей.
      Пролилась негромкая трель. Невысокая женщина в длинном домашнем платье босыми ногами прошлепала к дверям, спросила:
      - Кто?
      Глуховатый голос отозвался:
      - Свои.
      Хозяйка открыла дверь, сказала:
      - Привет!.. - а затем - Ох!
      Встав на цыпочки, крепко обхватила пришедшего за шею и неловко ткнулась носом в его небритую физиономию. Ночной гость подхватил женщину обеими руками и, держа ее на весу, вошел в прихожую. Там он бережно поставил хозяюшку на плетеный соломенный коврик, обернулся и запер за собой дверь.
      - Гад, гад, гаденыш, - сказала женщина. Глаза ее смеялись. - Ты где был?
      - Там. - Коротко ответил гость, снимая с плеча увесистую дорожную сумку. - И вообще, сначала чайник и прочее... Устал я...
      Он шагнул к женщине и, нагнувшись, зарыл лицо в ее пушистые волосы. Она провела рукой по его голове и тихонько дернула его за ухо. Несколько минут они стояли молча, потом она вздохнула, освободилась и отправилась готовить гостю горячую ванну.

      А позже они тихо сидели под одеялом в теплом свете причудливой лампы с разноцветными стеклышками. На журнальном столике горкой громоздились пустые тарелки и чашки. Мужчина спрятал лицо в ее колени, женщина тихонько перебирала пальцами его еще влажные волосы; ее коричневые глаза отливали зеленью старой бронзы из-под длинных прядей цвета яблочного варенья; низким певучим голосом она рассказывала... наверное, сказку, изредка осторожно заглядывая в лицо мужчины - спит? Но он не спал.

      ...Над Городом висел тяжелый душный вечер, клочьями ваты заложив двери и безнадежно распахнутые окна. Даже звезд не было видно сквозь мутную горячую пелену, а раскаленные дневным солнцем мостовые и тротуары излучали мерный мерцающий жар. Темнело. Наступала ночь.

      Маленькая женщина с волосами цвета яблочного варенья одиноко сидела на кухне, уютно забравшись с ногами в большое кресло, и что-то писала в потрепанной тетрадке, прихлебывая душистый травяной чай из граненого стакана в тяжелом серебряном подстаканнике. За распахнутым окном, приглушив звуки затихающего города, повисла неподвижная предгрозовая ночь.
      Она услышала тихий сухой шелест и подняла голову, посмотрела в окно - и вздрогнула. Потом тряхнула головой и замерла настороженно, как кошка. Из темного квадрата окна на нее внимательно смотрели огромные блестящие глаза на неестественно белом лице. Несколько секунд она пыталась разглядеть гостя, но ничего не видела, кроме этих темных завораживающих глаз. Потом вновь прошелестело, махнуло в лицо волной холодного воздуха - и никого. "Ой, - подумала хозяйка, - что-то вечер нынче душноват". Она вернулась к своему занятию и уже успела забыть непонятное видение, когда у двери зазвенел звонок.
      Света в подъезде, как всегда, не было. Тем эффектней выглядела картина, представшая перед ее глазами, когда она отперла дверь. На пороге стоял высокий молодой человек с длинным, невероятно бледным лицом, почти половину которого занимали громадные черные глаза, бездонные, (как сон)(как десятьтысяч ночей). Он смотрел на нее, а в руках его, запрокинув голову, лежало хрупкое, почти невесомое существо - тоненькая девочка лет тринадцати. Пришелец бережно прижимал девчушку к себе, и между его худыми белыми пальцами проступала кровь, капала и терялась где-то в складках его длинного черного плаща.
      - Ее ранили серебряной пулей. - Голос у него был тихий и хриплый. - Я знаю, ты можешь помочь...
      Пуля прошла под левой ключицей и осталась, ткнувшись в лопатку - видимо, пришла на излете. Женщина промыла рану, остановила кровь и, уложив девочку на диван, склонилась над ней, тихо что-то шепча. Черный гость гигантским нетопырем сидел на полу у стены, завернувшись в свой похожий на крылья плащ.
      Хозяйка напряженно смотрела на маленькую черную дырочку в хрупком тельце девочки. Та лежала, и тень от длинных ресниц на закрытых глазах падала на ее бледные щеки. Воздух тихонько звенел. Казалось, здесь сейчас существует только воля хозяйки и маленький кусочек заговоренного металла. Проходили минуты, остановившийся взгляд женщины был по-прежнему прикован к ране, а губы неслышно шевелились. Потом она протянула руку и взяла пальцами маленькую заостренную пульку. Черный гость поднял глаза и принял ее из рук женщины. Внимательно рассмотрев ее, он тихо, но с чувством выругался на непонятном языке.
      Тем временем пациентке явно полегчало. Она открыла глаза и попыталась что-то сказать. Черный наклонился над ней, потом кивнул и извлек из-под плаща большую темную скрипку. Увидав ее, девочка успокоенно вздохнула и снова закрыла глаза.
      - Надо перевязать, - сказала хозяйка.
      - Не нужно. Дальше я сам. - Ответил черный, поднес ладони к ране, и вскоре на ее месте остался лишь яркий малиновый след величиной с горошину.
      Наконец, были уничтожены все следы необычного происшествия. Девочка спала, разметав по подушке пушистые короткие волосы; Черный пил на кухне чай, удобно устроившись в кресле; хозяйка, ни о чем не спрашивая, угощала гостя как вдруг ночную тишину взломал негромкий настойчмвый стук в дверь. Черный неслышно метнулся в комнату, бросив хозяйке выразительный взгляд, сгреб девчонку на руки и неожиданно шагнул, перемахнув через подоконник, прямо в душную темноту окна. Женщина успела увидеть, как развернулись его широкие, похожие на плащ крылья и пошла открывать, резонно считая, что удивляться времени нет.
      Пятеро дюжих молодцов в пятнистой форме, с автоматами наперевес, быстро и профессионально обшарили все углы, покуда угрюмый лысый офицер пытался задавать вопросы хозяйке.
      "В черном плаще, господин офицер? Девочка со скрипкой? Здесь, у меня, среди ночи? А убежали, конечно же, через окно, да? Вы что, ловите сумасшедших циркачей, или просто пытаетесь меня разыграть? У вас глупые шутки, господин офицер. Не соблаговолите ли вы дать мне номер телефона вашего начальства, а затем покинуть мой дом, господин офицер?"

      Ей и позже задали много вопросов, в ужасно секретном отделе Службы Общественного Равновесия. Маленький потный человечек взывал к ее гражданскому долгу, пытаясь разъяснить ей всю серьезность ее положения; она только крутила пальцем у виска и осведомляла чиновника о том, что она нормальная современная женщина, и пусть он кому-нибудь другому рассказывает байки о привидениях со скрипками. В конце концов ее оставили в покое...

      И снова был вечер, и человек с дорожной сумкой жал на кнопку звонка - раз, другой, третий, долго и настойчиво, недоуменно бурча себе под нос. Потом, нахохлившись, сидел на лавочке во влажном сумрачном дворе, упрямо уставившись в тусклую дыру подворотни. Изредка он поднимал лицо вверх, туда, где под самой крышей обычно золотилось окошко, но там было все так же темно и пусто.
      Он вздрогнул, когда уже совсем поздней ночью в ворота завернули чьи-то шаги - но это оказалась другая, незнакомая женщина; она боязливо оглянулась на него и мелко процокала каблучками к дверям соседнего подъезда. И снова стало тихо. Человек встал, вышел на улицу и под фонарем взглянул на часы. Судя по времени, незнакомка прибыла с последним поездом метро. Он посмотрел по сторонам. Пусто. Даже машин нет... Человек пожал плечами и снова нырнул в подворотню.
      Ночь он провел на чердаке, где было сравнительно тепло и даже валялось выброшенное кем-то давным-давно сиденье старого дивана, выцветшее и пыльное, но вполне целое. Он подложил сумку под голову и крепко проспал до позднего утра. Затем вновь наведался к запертой двери. Меж дверью и косяком по-прежнему белел уголок записки, которую он оставил, поднимаясь на чердак. В пустой квартире безнадежно и нудно дребезжал телефон. Внезапное предчувствие тоскливо заныло под ложечкой. Мужчина присел на ступеньки, потянулся было за записной книжкой, но словно спохватившись, остановился, опустил голову на руки и задумался.
      ...Она должна была ждать его здесь вчера вечером. Она не собиралась нигде задерживаться и долго смотрела ему вслед, когда он, махнув рукой, выскочил из вагона метро, а она отправилась дальше - по своим делам. Да, конечно, могло где-то что-то случиться, нежданное и неотложное, и без нее ну никак не смогли обойтись... Что-то случиться, что-то случится, что-то случилось... Где?
      Он скомкал записку, сунул ее в карман и ушел.

      В городе было тихо и муторно. В тяжелом воздухе ползал автомобильный смрад, и только в завитушках улочек старого центра, где сохранилась темная древняя брусчатка, там, где в узких прохладных щелях между домами всегда живут клочья влажного, чуть затхлого сумрака, куда не доносится вездесущий рев моторов, он замедлил шаг и какое-то время шатался без цели, прикрыв глаза. Он слушал пространство, надеясь понять, что же произошло - и его чутье, внутренний голос немало повидавшего человека, с готовностью отзывалось - да, произошло, и поднимало из глубин подсознания силу, готовую в любой момент взорваться действием; за этим ощущением обыкновенно не следовало ничего хорошего, он давно знал это, а потому мрачно плелся, заложив руки в карманы и раздраженно пинал мусор вдоль тротуара.

      Еще утром, оказавшись на улице, он сразу же аккуратно осмотрелся; и ничего тревожного вроде бы не засек. Если его и "вели", то чрезвычайно деликатно. Он хмыкнул и зарулил в ближайший бар; потолкался там с полчаса, медленно потягивая дешевое приторно-сладкое вино, и решил, что в подобных обстоятельствах нет ничего лучше основательной прогулки по городу.
      Пару раз, выбрав уголки поглуше, он пытался из уличных автоматов дозвониться до тех своих друзей, кому имело смысл задавать вопросы, но ему не везло - всюду его встречали одни и те же монотонные длинные гудки; явиться же к кому-то собственной персоной он не рискнул. Какое-то время сидел в парке на берегу пруда, запрокинув голову на спинку скамейки и вытянув уставшие ноги. В светлом весеннем небе дрожали прозрачные нежнозеленые листики... И снова бродил, обходя знакомые и незнакомые закоулки, тихие дворики, где играли в лото седенькие благообразные старички и старушки, а мелкота прыгала в резиночки и классы; замусоренные стройки на месте разобранных обветшавших зданий, коробки старых домов с заколоченными дырами оконных проемов, чахлые скверы, в которых не росла трава, запруженные улицы, изобилующие магазинчиками; и гнал себя, как чумного, от всех мест, где мог случайно встретить знакомых... Он позволил Городу вести себя, и Город, почуяв доверие, не остался в долгу - он допустил человека к сокровенным своим местам, открывал ему тайные тропы и картинки, шелестел в уши чуткой вкрадчивой музыкой... Проходя одной из полузаброшенных долгостроек, человек подивился, услышав из пустых обшарпанных конструкций мерное поскрипывание, словно кто-то чиркал камнем о камень, или ерзали от скуки каменные плиты. Человек, прислушавшись, усмехнулся про себя: "Смотри-ка ты, Каменный Сверчок!" - и отправился дальше; но, отходя, он еще не раз оглянулся, и глаза его были теплы. Он замечал переливающиеся тени, неясные силуэты, ловил лицом чье-то прохладное дыхание... Ничему не удивляясь, он включился в эту своеобразную игру, а Город, словно испытывая, выкладывал и выкладывал перед ним свои сокровища... /..../

      И все равно призрак тревоги цеплялся за него, взбирался на плечи и душным комом запирал горло. Он вспомнил о лежащей в кармане записке, извлек ее, чиркнул спичкой и растер по асфальту темное пятнышко золы. Не помогло. Не раз он пробовал оглядеться, стараясь, чтобы это не очень бросалось в глаза, но по-прежнему не замечал ничего особенного. Он замедлил шаг, и походка его стала размеренной и немножко кошачьей. Отсутствие субъекта - или объекта - угрозы в то время, как все вокруг уже словно кричало: берегись! - раздражало его; а тошнотворное беспокойство заполняло рот слюной, затопляло улицы, слегка размывая контуры домов и людей. На Город как будто наползал гигантский студенистый слизень, обволакивая своим дряблым телом квартал за кварталом и назойливо забивал уши тонким комариным жужжанием, душа все остальные звуки...
      "Волна" накрыла его около девяти часов, когда в небо уже капнули черной тушью, и оно приобрело сероватый оттенок обычного городского вечера. Мерзкий комариный писк хлестнул по ушам, болью отозвался в висках и раскаленной плетью вытянул его по позвоночнику. Он покачнулся, запнувшись, но не упал - уже вне его воли та сила, что высоким напряжением звенела в нем весь этот долгий день, дождавшись знака опасности, выплеснулась в густеющее небо. Он ощутил себя Городом на какой-то миг, перед глазами наклоненной под невиданным углом плоскостью проплыла необъятная мозаика улиц, площадей, парков, мелькнул слюдяной блеск городских вод, потом ослепительная вспышка затмила сознание, вывернула его наизнанку и размазала по бесчисленным измерениям пространства... И через немыслимое число времени мир медленно прояснел перед ним - но выглядел странно и необычайно, походя на впечатанную в мозг бредовую картинку.
      Дома клонились, нашаривая крышами точку перспективы где-то в невысоком небе, и сделав шаг, он все равно оказывался на дне гигантской сверкающей капли - или зеркальный бокала, чьи стенки отражали бессчетные окна, балконы, двери, витрины; в них метались, возились и ползали отражения отражений, заполняя фантастическую полость чужой, искаженной жизнью; бесконечные коридоры то и дело открывались здесь и там, удаляясь куда-то в серебристую мглу...
      Иголкой сквозь вату, пробилась догадка: похоже, что его невольное порождение являет собой место вне времени и пространства, ведущее куда угодно, в любой из миров, которые он когда-либо видел, мог или смел вообразить. Плывущие в пространстве коридоры тянули, манили: сюда, сюда! - и он понял, что если сию минуту наваждение не прекратится, он и вправду бросится в один из них - или во все сразу - чтобы только исчезнуть, удалиться, ускользнуть от этого омерзительного звона, который где-то на границе слуха назойливо зудел даже сквозь толстую пленку искаженной реальности... И тогда он скрюченными пальцами вцепился в мерцающие волокна пространства и резко рванул куда-то вниз и в стороны, словно изо всех сил швыряя об пол хрупкую стеклянную чашу. Блистающий ветер осколков, капель, нитей, шаров закружился вокруг него, когда прекратил свое существование этот пузырь пространства, звуком своим наполнив мир до самого неба... Мостовая закачалась и приблизилась, быстро заполнив собой глаза, вытеснив призраки домов и подворотен; только в фокусе зрения он невероятно отчетливо видел затоптанную в пыли монетку и окурок, вбитый меж камнями мостовой.

      Пожилая тетенька с кошелкой, шаркая туфлями, подбрела к парню, который, стиснув руками виски, сжался в комок на коленях посреди улицы. Она тронула его за плечо и проскрипела нечто совсем обыкновенное:
      - Что с вами, молодой человек? Вам плохо?
      Мотнув головой, он поднял мутные глаза, в которых еще плыл затухающий звон, совместил голос старушки с изображением и пробормотал, что, дескать, он уже в порядке. Потом поднялся и неуверенно двинулся вдоль улицы, ему все еще казалось, что любой из поворотов или проулков может оказаться провалом в далекое, неизвестное и совершенно ему сечас ненужное "куда-нибудь". Бабуля пожала плечами и долго таращилась в спину уходящему человеку.
      Очередная "волна" прокатилась по городу и затихла, оставив после себя обычное чувство тошноты и опустошенности. А он и не заметил, что уже наступил вечер...

      Когда он в следующий раз оторвал взгляд от земли - у него все еще кружилась голова - и дал себе труд определить, где находится, то с удивлением обнаружил себя в двух шагах от ее дома. Покуда он бесцельно блуждал, приходя в себя после "волны", ноги сами привели его туда, откуда он уходил нынешним утром в тревоге и беспокойстве. Сейчас эти чувства утихли, как, впрочем, и все остальные - он смертельно устал, тупо ныла голова, и ноги не хотели отрываться от земли; вдобавок он вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего утра. Конечно же, ему приходилось поститься и дольше, но сегодняшний день высосал его полностью, оставив лишь противную ватную дрожь в коленях. Внутренний голос, обессилев, заткнулся, а здравый рассудок нудно и обстоятельно бормотал о том, что беспокойство было напрасным, что это "волна" всему виной, что в ярко освещенной кухне давно вскипел чайник, а женщина ждет его, чтобы объяснить, что она была очень, ну, очень нужна в другом месте... Он решительно направился в темный двор, глянул наверх и почувствовал, как у него учащенно забилось сердце: там, в вышине, ласково сияло окошко - знакомые занавески в чайных чашках и красных горохах. И он, посмеявшись сам над собой, заглушил тихий предупреждающий шепот откуда-то изнутри, облегченно вздохнул, быстрыми пружинистыми шагами, без лифта взбежал по темной выщербленной лестнице и прикоснулся к звонку... Услышал шаги, щелкнул замок - и вот тут его пробрало резким отрезвляющим холодком - не те это были шаги, и никто не спросил имени пришедшего.
      Он все же сделал полшага вперед, но это был уже интуитивный расчет привыкшего к неожиданностям человека. Он встал ровно на пороге, прижавшись к косяку, чтобы не дать захлопнуть отворившуюся дверь - и на него уставились сразу три глаза: пара жестких гляделок серо-свинцового оттенка и угольно-черное око пистолетного ствола, нахально вперившееся прямо в живот. Дальнейшее происходило почти без единого звука. Не двигаясь, он хлестнул взглядом по колючим гляделкам, потом впился в них острыми когтями своей воли - до тех пор, пока зрачки вооруженного незнакомца не расширились в ужасе от внезапного оцепенения, сковавшего все его тело. Мужчина, поняв, что незнакомец готов, немедленно резким движением вверх убрал от себя пистолетное дуло и одновременно нанес удар коленом в пах. Незнакомец с сипеньем вдохнул воздух и беспорядочно задергал конечностями. Из комнаты метнулась еще одна серо-пятнистая тень, за ней - еще. Пострадавший боевик, как хорошо натасканный охотничий пес, ничего не соображая, мертвой хваткой вцепился в куртку человека и сполз на пол, потеряв сознание. Мужчина ударил по скрюченной лапе и попал именно туда, куда хотел: рука немедленно обвисла плетью и он оказался свободен, успев одновременно уклониться от дубинки, опускающейся ему на голову. Тут же, хорошенько пнув одного из солдат в солнечное сплетение, он отшатнулся в темноту и ссыпался по ступенькам вниз, вниз, слыша за спиной легкий топот погони. Судя по звуку, преследователей было двое. Он метнулся в дальний конец двора - и дальше, по осыпавшейся кирпичной лесенке, в глухой, полузадушенный черемуховой зарослью садик. Боевики шуршали где-то за спиной. Он пересек садик и какое-то время двигался дворами, избегая редких слабых фонарей и все время кожей спины ощущал настойчивый неровный топоток. В одной из подворотен он, улучив несколько секунд, извлек из сумки небольшой тусклый пистолет, переложил его в карман и, услышав, что преследователи наконец-то правильно определили направление, снова побежал. Почти тут же шаги боевиков гулко отдались под низким сводом подворотни - и вдруг сбились, он краем глаза успел заметить яркую вспышку света, блеснувшую из чернеющего проема, вслед за этим раздалась громкая бессильная ругань, и грохнул сделанный наугад одиночный выстрел. Он услышал звук пули, чиркнувшей где-то по камню, и поторопился убраться.
      Побродив для верности по ночным дворам, он не стал утруждать себя заботой о ночлеге, приглядел подходящий чердак, забился в угол, зажег нашаренную в сумке свечу и какое-то время сидел, не двигаясь, и медитировал на пляшущий от сквозняка язычок пламени... Очнулся от едва слышного шуршанья и понял, что задремал. Не шевелясь, он чуть приподнял веки и сквозь ресницы обвел взглядом доступный глазу кусок чердака. Прилепленная на одну из балок, догорала свеча. Шорох превратился в сухое поскрипывание, и он увидел: странное существо медленно вползает в зыбкий круг света, неуклюже переставляя тонкие угловатые лапки; это был гигантский сверчок, тело его, величиной с небольшую кошку, темно-коричневое, блестящее и на вид невероятно твердое, походило на обработанный неведомым искусником кусок полированного камня. Отблеск свечи красиво переливался в больших фасеточных глазах, на тонких пленочках крылышек, что выглядывали из-под гладких ровных надкрыльев. Сверчок внимательно рассмотрел человека, тоненько скрежетнул и чинно удалился куда-то во тьму. И снова стало очень тихо. Человек улыбнулся, и, вздохнув, крепко закрыл глаза.