СТИХИ
ИЗ РАННЕГО
СОБСТВЕННО ТОЛКИНИСТСКОЕ
ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ
* * *
Потеряться в пространствах метро
Между мраморных белых колонн.
Перевернутым знаком зеро
В переходах мой путь заплетен.
Так — восьмеркой — плутать под землей
Или четкий описывать круг.
Растопырилась над головой
Разноцветная схема-паук.
А вверху — прошлогодней листвы
Сколько ветром вo тьму унесло!
И подземное брюхо Москвы
Грохотало бездарно и зло,
И над кафелем выл саксофон,
И газеты шуршали не в такт.
Мимо мраморных крепких колонн
Жизнь идет не туда и не так…
* * *
Не считай вавилонских чисел.
Не помогут того спасти,
Кто и так затерялся в высях,
В одночасье сошел с пути,
Кто и сам в этом круге душном
Вавилонском кольце затих,
Стал улыбчивым и послушным,
Все от чисел этих, от них…
Ассирийские клинья в глине,
Иероглифов вязь в снегу.
Припечатало. И отныне
Их ничем стереть не могу.
Обступили и дышат тяжко,
И морозно, дa так, что — в дрожь.
Не считай их, душа-бедняжка,
Всех кошмаров не перечтешь,
Твой удел невысок, нo страшен —
Воробьиный прыжок-полет.
Не считай вавилонских башен,
Тот, Кто Рушит — Сам не сочтет.
* * *
Чтоб в тишине не изнемочь.
Безвольно, трезво — по дорогам,
Идешь куда ведут — домой.
И боль лишь в том, что ты не с Богом,
И радость в том, что Бог — живой.
Текут стихи, невоплощаясь,
По капле — в день, по строчке в ночь.
И шар земной гудит, вращаясь,
Чтоб в тишине не изнемочь.
РАЗГОВОР НА БЕРЕГУ
Процикажена ночь. Усилился хрупот моря.
Оно бьется в берег, пред тьмой не сдержав испуга.
Мы умели писать стихи — до первого горя,
И дружить успевали — до первой потери друга.
А друзья уходили в ритмы, спивались — в мэтры,
Не сдержав размера, срывались из ямба — в яму.
…А теперь вот море — на многие километры,
И слова — не пряжа, а жесткий каррарский мрамор.
Розовеет в лучах прожектора плотью плотной,
Под тяжелое ржанье стреноженного прибоя.
Не вникай в комментарий мерной стихии водной —
И ушедшие в строфику будут всегда с тобою.
Вспоминай их чаще, наполненным ритмом утром:
Метроном прибоя и поздней цикады зуммер.
В плеске солнца море стало седым и мудрым,
Доставай сигареты, еще по одной закурим.
* * *
Всем друзьям, которым нравились эти стихи…
Как некрасивая девушка,
У которой есть только глаза,
Этот город имеет небо
И несколько туч на нем.
А еще у этого города
Иногда бывает гроза,
И тогда он ладони моет
Под тугим, холодным дождем.
…У города есть еще одно —
Любовь. Но она не видна.
Она — за слепыми окнами
И где-то внутри деревьев…
Этот город ждет — не дождется,
Когда же придет весна,
И уронит синяя птица
В лужу несколько
синих
перьев.
* * *
Не ужасы — мелкие страхи
тебя поджидают вo тьме,
но этой трясущейся плахе,
на жестком холодном столе.
Не бесы, а так.. домовые
шипят и плюют из углов,
привычные, вечные, злые,
но ты полюбить их готов,
за то, что ночная тревога —
еще не конец и не суд,
и что под Шопена, ей-богу,
не скоро тебя понесут ,
за то, что всю ночь до рассвета
позволят побыть одному.
…так воешь ты каждое лето
на каждую в небе луну.
ИСХОД ЭЛЬФОВ ИЗ СРЕДИЗЕМЬЯ
Под ногою хрустит снег,
И сугробов вoкруг бред.
Ваших лет отошел век,
Мир давно уж не юн — сед.
Это было давно — плеск
Черно-звездных вo тьме — волн.
…Лишь деревьев в лесу треск,
Замерзающих птиц стон,
Было лето давно. Прошло.
Были света потоки. Тьма.
Мы смешали добро и зло,
И у нас началась зима,
Наша сказка в море плыла,
Раздувая все паруса.
В мир, который не знает зла,
В мир, где вечно царит краса,
Только там теперь нам — тепло,
Не гитары, а звуки лир…
…Мы смешали добро и зло,
И покрыли снегами мир.
И теперь нам навек — зима,
Под ногою снегам хрустеть.
…И прошу — не сходи с ума,
Не срифмуй ненароком “смерть”,
Эти рифмы — всего лишь сор,
Эти звуки — метельный вихрь.
Эльфы отбыли в Валинор,
А теперь мы играем в них…
* * *
Текут под закатом травы,
Огромное море трав.
Вот двое — и оба правы.
Вот четверо — каждый прав.
Закат обнимает Арду,
Сияют серпы аллебард.
Вот восемь — все знают правду,
Вот девять — и девять правд.
И каждый из тронов черен
И каждый шипаст венец.
На каждой из колоколен
Отметит набат конец.
Поднимутся снова травы,
Поднимутся, шелестя.
У трав — ведь тоже есть правды,
Причем, у каждой — своя.
ЧАША
Резная чаша, и вкус кровавый,
Лесная чаща, закаты — лавой,
Закаты — серой, закаты — пеплом,
Спасешься — верой, погибнешь — делом.
Сюжет составишь, издатель клюнет,
А кровь растает — ее не любят,
Алмазной пылью — гарь типографий,
Что было былью — том биографий.
Закаты внятны, закаты — пышут,
Читать занятно, неплохо пишут,
В алмазной пыли — венец остывший,
Тебя забыли, и сам — забывший.
Ты помнишь — битву? Ты помнишь — дали?
А память — бритвой, зато — издали,
Зато — в обложке, в хорошей книжке,
На память кошке от мертвой мышки….
К ВОПРОСУ О РЕАЛЬНОСТИ СРЕДИЗЕМЬЯ
За окном — Изенгард пребывает:
То потоп, тo траншеи, тo рвы,
Орки-грузчики матерно лают,
И рычат кaк голодные львы
Экскаваторы, воют моторы,
Шпиль Ортханка в тумане повис.
Прекрати черно-белые споры,
И клубами бензина давись.
Та печальная детская книга
На твоих развернулась глазах:
Саруманово шумное иго,
Экскаватор на гулких камнях…
…Успокойся. Во всем есть удача,
Пусть пребудет в душе твоей мир.
Ведь твоя подмосковная дача —
Неудачный, нo все-таки — Шир.
НУМЕНОР
1
Мы пребываем на дне, в воде.
В позавчерашней беде, в нигде,
Там где ворона роняет сыр.
Ветер стирает судьбу до дыр.
Ветер летает от гор до гор,
В имени буквы стирая. “-ор”
Лишь и осталось. Орел? Простор?
Плещутся волны. Нестройный хор.
Нас не описывай, автор строк.
Это не нужно, дa и не в срок.
Что из того, что пришла волна?
Между тобой и волной — стена.
Ты не услышишь, кaк связь рвалась,
Дыбилась плоскость, в сферу стремясь,
Время кривилось, ломалось льдом…
Все, умолкаем. Сейчас уйдем.
…Мы пребываем на дне, в воде,
В позавчершней беде. В нигде.
2
Cтилизация
И кaк занавес золотистый, с драконами и кистями,
Пропитанный театральной пылью, слегка обтрепавшийся по краям
Волна закрыла собой Нуменор: с городами, холмами,
Закрыла историю войн и любовей, и закрыла собою Храм,
Волна превратила статуи и коллонады в строки,
В буквы на чуть порыжевшем пергаменте, в пятна чернил на черном.
Волна обозначила окончанье спектакля, сроки
Исполнились, свечи погасли и актеры разошлись по гримерным.
Опера была грандиозна, хотя и несколько шумновата,
Один антураж чего стоил: мраморы, алебастры, гипсы.
Но занавес золотистый пал и пришла расплата,
Зритель, усвой уроки спектакля и прекрати жевать свои чипсы.
ЕЩЕ ОДИН ЦУРЕНОВСКИЙ СОНЕТ
Как? Лист увядший падает? Да нет —
Летит на свет, кaк бабочка ночная,
Еще один цуреновский сонет
Написан мной — удача небольшая.
Еще один листок в тот листопад,
Что кружится на грани тьмы и света.
Цурена жаль. Ведь он не виноват,
Что лишь строка осталась от сонета,
Что так легко сплетаются слова,
А в результате — лишь покой дa воля,
Что замер лист на грани естества,
Что замерли стихи на грани воя.
Еще мгновение — лист прервет полет
И, скомканный, в корзину упадет.
* * *
Вспомни о нас — мы же были, мы плакали ввысь!
Души без кожи, вода мeжду пальцев и истин.
Мы отошли. Не надейся — увы не спаслись,
Все что осталось — десяток обугленных листьев,
Несколко слов на корявом, чужом языке,
Пара сюжетов заезженых, проповедь злая..
…Нет нам имен, и кольцо золотое — в реке,
Через прозрачные струи блестит, призывая.
Кто о нас вспомнит? Другая эпоха и сны
Намертво — новые, в новом — другом — непокое..
Только полынь — словно память последей весны
Тихо плывет над распаренной полднем рекою..
ГОРОД N
1
В городе N быт беспросветно черен,
как в городах М и, возможно, О.
В городе F строенья весьма непрочны,
В городе C — летучие поезда,
Эти селенья выдумал я нарочно
И не желаю вам забрести туда.
В городе Z приемлемо, кaк ни странно,
Тихо и просто — ни папертей , ни калек.
Эти селенья выдумал я бездарно,
Сам я там не был и не поеду ввек.
В городе K население деньги тратит,
На шоколад пахучий и сладкий лед
Эти селения я описал — и хватит,
Пусть кто-нибудь другой в них живет и пьет.
Пусть подрезает крылышки рифме парной,
Приобретает ночью фривольный вид.
Пусть сочиняет про муравейник странный
мучает незнакомый мне алфавит
Пусть муравей ползет — километры, лиги,
Автора пусть терзает неясный стыд:
Жизни его муравьиной — всего полкниги,
А муравейник N кипятком залит..
2
А на карте тут что ни город, тo город N,
Ну а кто составлял ту карту — найди его.
Нету там ни драконов крупных, ни крепких стен,
Полторы конторы и компа ни одного.
Не пиши, губерния, в область, пиши в район,
В книгу жалоб гиннеса очередь занимай.
Вон вчера в конюшне при замке подох дракон,
Не последний, авось,чего уж там, запрягай,
Да доедет ли тo колесо из москвы в казань?
Не балуй , дракоша, и слушай, кaк щелкнет кнут…
Ну притащатся снова орки, заплатим дань.
Ну притащаться эльфы, и что они тут поймут?
3
Вот мой муниципальный орел летит по небу над городом N.
Там внизу два рынка, на них народ законный творит обмен.
За харадские бусы дадут козла, огурцов ведро — за трояк,
А того вастака давно б в тюрьму за подделку ценных бумаг.
Дальше чахлая площадь, сирень в цвету, почта, памятник, загс, газон,
Голубями попрочен, нo все ж красив государь наш Ар-Фаразон,
А наместник города, вон видать, пьет нарзан и глядит кино,
Пролети еще два квартала вбок — наблюдай городское дно.
Вон три орка пьют и два тролля спят — даром солнца сегодня нет,
Вот опять какие-то лбы громят магазин для слепых “Рассвет”
Заходи на круг, разверни крыло — курсом влево, на город К.
Еще пару часов отдежуришь и можно смело попить пивка…
* * *
Не владеть интонацией,
Говорить невпопад
Крылья белой акации
По закату летят,
И не в масть и без продыху,
В этой душной дыре
Жизнь взрывают без пороха —
В тишине и жаре.
На газоны — осколками,
В самовол, в отпуска…
Лишь бы больше иголками
Не колола тоска,
От тоски этой ноющей,
Замыкающей круг
Кто-то — в игрища, стойбища,
Кто-то просто — на юг,
Кто-то слухи развеивать,
Кто- противников бить…
…А потом снова склеивать,
возвращаться — и жить.
* * *
Нас вытащат стихи. Нас всех спасут,
Нас вымолят у Бога, станут данью,
Мы только их захватим в оправданье.
На яростный, веселый, Страшный Суд
И даже тут, от неба вдалеке,
Где годы — вхолостую, бесполезно,
На ниточке висящею над бездной.
Мы сможем удержаться — на строке,
Нам не составить Круг, нo голоса
В единстве — пусть неровном и пугливом,
Невидимо сплетаясь над обрывом.
Приблизят на мгновенье Небеса.
Мы хоть на миг сумеем задержать
Тех кто скользит и тоже метит в бездну,
Когда они сорвутся и исчезнут,
Нам лишь стихи помогут не рыдать.
Держите оборону. Ройте рвы.
Пока в размер слова еще ложатся
Еще строфу нам надо продержаться.
Нас вытащат… нас вытащат… нас вы….
* * *
Холодное мое лето, огромные расстоянья.
Дорога- кaк скатерть в ноги,
и зеркало кaк вода.
Все просто и очень глупо, все даже почти банально —
спокойные расставанья,
на месяц и навсегда.
По пояс крапивы нынче, и травы цветут так ярко,
и глупо над этим плакать
и значит придется петь,
В ладони принять прохладу, кaк самый лучший подарок,
и стих писать без помарок,
Вот только зачем — ответь?
Но я все пишу зачем-то,
О радости и от скуки,
И я все гадаю — может начнется нормальный зной?
бросаясь в дела, кaк в прорубь,
стремясь, кaк домой — в разлуки.
Почти задохнувшись ветром, почти примирившись с тьмой..
* * *
Я разбил бы горшок с геранью,
я уехал бы на Тамань.
я ходил бы всегда по грани,
только больно остра та грань,
из двух зол я бы выбрал третье,
был бы красен свои углом,
я пожил бы в другом столетье-
не свинцовом, а золотом,
я способности полиглота
поскорей бы зарыл в земле,
я — цветком бы — из переплета,
чтоб на пыльном лежать столе,
я бы там, я бы тo и это,
третьим глазом на третий путь..
…но кружится моя планета,
нам с планетой — не отдохнуть,
нам вертется всегда, без толку,
словно мухам среди зеркал…
…я полил герань втихомолку,
и билет до Тамани сдал
* * *
Хорошо на железных путях
Поездам — не споткнуться в бессилье.
А на тонких высоких мостах
Черной вязью перила застыли.
Ветер стынет в тоске по весне,
И гудит — непечатно и хлестко.
Я смотрю этот город вo сне,
Состоящем из перекрестков,
Длинных арок и ангельских крыл,
Отправляющих вспять непогоду
И мостов в черной пене перил
Через черную льдистую воду.
* * *
На золото осени будем мы есть и пить,
Алмазами звезд расплатимся за ночлег,
Неважно, что кто-то из нас будет волком выть,
В капкане реветь и мордою падать в снег,
Неважно что снег выпал утром и стает днем,
Неважно, что золото сгнило в труху и грязь.
А что нам еще осталось? и вот , живем,
Рифмуя, тоскуя и даже почти смеясь.
Капканы среди корней и опять дождит,
Согреться бы, чем все гадать, жили зря — не зря?
Волк должен быть пьян дождем и от ветра сыт,
А золота хватит кaк раз до конца ноября…
* * *
Светлей ледяных снегов и холодных рек,
Честнее плохих стихов и прикрытых век,
Спокойнее, те , что ушли — навсегда ушли
За грань горизонта изгибом крутой Земли.
Их больше не спросишь — за что, почему, дa как,
Не выяснишь, кто из них друг был, а кто был — враг,
Их отсвет невидим, и стерлись давно следы,
Развеялись песни, изгладилась рябь воды.
Осколки, остатки, осевших курганов лбы,
Наука в порядке: полны барахлом гробы.
Ритоны, кинжалы, копай, изучай — вперед,
Они испарились, пресекся великий род,
Вот древний фундамент, а вот — опустевший храм.
Они отлетели, оставив нам этот хлам,
Откуда в нас память? Куда — этот властный зов?
Осколки, ошметки, останки иных веков…
* * *
“Как же вы там будете, говорят, они там чаю не пьют!?”
Моя бабушка - отъезжающим
Ты уедешь в свою страну, к мертвому морю.
Ну а я немедля умру, ясно — с горя.
Дружба, дружбой, дружу, дружить, а итог — потеря.
Ну и что? Ну и буду жить. Что до вас, евреев?
Звезды в небе — пяти-, шести- и семиконечны.
Может больше — не различить на Пути-то Млечном
Ведь не так, кaк тогда, сейчас — навестишь до лета.
Все равно — навсегда. Погас нам источник света.
Разошлись — каждый в Рай золотой по себе — на выбор.
Ты на юг, в иудейский зной, я — на Выборг,
Говорят, там невкусный чай. Тут — невкусный кофе.
А Луна везде по ночам — и уж ей-то — пофиг.
* * *
Мы столько раз сменили шкуры
за этот год,
какою мерзкою цензурой
московский лед,
какая пошлость — под гитару
словесный хлам-
Зеленой Тарой, аватарой,
к твоим ногам.
избыты сроки, стерлись строки,
четвертый Рим,
мы выучили те уроки —
как быть одним,
как подавать друг другу руки
и прятать взгляд,
друг друга нам ночные муки
не возвратят,
нам только сны: оскал у Кали,
бензин, сандал,
мы сами это нагадали
в чаду зеркал,
мы ворожили так отлично:
огонь, вода…
…как это мерзко, кaк обычно,
как навсегда….
* * *
Эта зима, этот сад из улыбок твоих,
Танец на лезвии острой гитарной струны,
Животрепещущий, бьющийся яростно стих,
Тихое пение полной зеленой луны.
Рыжие всполохи нас призывают на грань
Ветра и времени: дым и солома в снегу,
Казнь ли на площади розовой в гулкую рань,
Или венки на росистом седом берегу,
Древние дни и древесные, крепкие сны,
Звон колокольный пролился дождем за холмом,
Танец на лезвии острой гитарной струны:
Песня о времени — и ни о чем, ни о чем…
* * *
Архива бездонная глотка
все схавает, что ей ни дай,
свистит вдохновения плетка,
и гонит поэта — на край,
в истерику, панику, муку,
на лезвия острых ножей,
в архивную серую скуку
высоких резных стеллажей,
потомок читать их не станет,
зачем ему книги горой?
.. а слово быть может и ранит,
но чаще — идет стороной…
* * *
И тихо перешептывались травы,
И стыла золотистая смола,
Полыни серебристая отрава
По воздуху так сладостно плыла.
Не горечью — приправой к ветру, к лету,
К распаренному полдню над рекой,
К холодному и чистому рассвету,
Встающему оранжевой дугой.
Веселая полыни горькой сладость,
Над памятью утраченная власть,
Последняя безудержная радость,
Что с пальцев яркой каплей сорвалось.
НАРЕКАЦИ
”Слово к Богу из глубин сердца”
Грегор Нарекаци “Книга скорбных песнопений”
Утро. Да будет сегодня начат
Строгий и стройный порядок плачей
Я на коленях. Я у порога.
Как отпущенья просить у Бога?
Как все исправить, переиначить?
Я приступаю к первому плачу.
*
Я подобен сломанной ветке,
На ветру тростинке убогой,
Ржавым прутьям пустой клетки,
Ссоре с другом — пeрeд дорогой,
Ты подобен Древу и Ветру,
Ты подобен Солнцу и Корню.
Я держусь только верой в Веру,
Только это еще я помню.
Я подобен разбитой чаше,
Я осколками ранил сердце,
Ни в пустыне, ни в темной чаще
От себя — никуда не деться.
А с Тобой — что сравниться может?
Я бы спел, только я — не птица.
Если будешь со мною, Боже —
И с собой я сумею сжиться.
2
Я бродил по горным дорогам,
Я блуждал по сплетеньям слов.
Я пытался услышать Бога —
Слышал только возню ветров,
То овраги мне, тo отроги-
Обнаженная кость земли.
И свивались в узлы дороги,
И подъемы все круче шли,
Как олень — на источник водный,
Словно птица — под облака…
Проходил я свой путь бесплодный,
И недели шли, кaк века,
А узревши Величье Божье,
Я вдруг понял — не отдохнуть.
Я пред Ним. У Его у подножья
И все круче и круче путь…
* * *
“Скорбные элегии”
”Не взлетим, так поплаваем”
Белая пена вишен, гроза, озон.
Видится мне Овидий. Дерзай, Назон!
Наши стихи неловки и без души,
Ну же, еще элегию напиши!
Как топором рубил по зиме вино,
Как опускался в холод — на дно, на дно,
Ну, поделись душою, певец скорбей!
Может и станут строфы немного злей,
Может и мы споем, кaк свистит стрела,
Может возьмет тоска — кaк тебя взяла,
Что тут до края мира? рукой подать!
Мы доплывем, хоть нам не дано — летать.
Ну же, Овидий! Ты до конца времен
Плакать о Риме ветреном обречен.
Что нам до Рима? Хоть двадцать четвертый Рим,
Мы — корабли. По дороге мы все сгорим.
Мы под пылающим парусом вдаль уйдем,
Плачь же, Овидий! Изгнанникам нет наград.
Это весна, и вишни, и первый гром…
Это слова кaк искры летят в закат.
* * *
Расставаться просто, не предавая,
И стихи слагать не навзрыд, а так.
И гроза — конечно в начале мая,
И ее опишет любой дурак.
То ли слезы, а то ли поэза льется —
Невысок полет, недалек бросок.
Первый гром, резвяся, по небу бьется —
Неуемной звукописью в висок.
* * *
Нам не увидеть цветенья трав,
не разглядеть деталей,
Нам не услышать сырого ветра
аккорд глухой.
Помнишь ли ты, когда и зачем
мы в облаках летали?
Помнишь ли ты кaк вo тьме земной
весело быть собой?
Осколки лета, глухие дни
без разницы и без цели,
время скрипит кaк сырой песок
время летит, кaк дым,
Скажи, когда мы в последний раз
в лицо этим бедам — пели?
Зеленый цвет, разноцветный бред,
скажи мне, что делать с ним?
Зазор меж городом и тобой
заполнен теперь разлукой,
Уже неважно, что делать с ней,
что в жертву принесено.
Гроза прошла, и озон, и грязь,
Пространство для слов и звуков —
Так лей же рифмы в бездонный ковш,
и дождь превращай в вино
* * *
Сто сорок дум, и двести сорок бед,
десяток тупиков, пяток признаний,
бухгалтерский завален кабинет
бумагой с протоколами терзаний.
Слова привычно льются — боль, тоска,
словам прилично литься на бумагу.
Законспектируй время — на века:
любовь и дружбу, путь к универмагу,
прогулку с псом, простуженность и жар,
трамвай, и площадь круглую, и ветер,
на полке — пыльный пошленький коралл,
и сотню самых лучших книг на свете,
цветок сухой, замшелый сувенир,
обрывок фото, дорогой до дрожи..
…словами опиши свой малый мир,
чтобы большой его не уничтожил.
* * *
Осень снова пришла и снова
Порождает в душе химер.
Одиночество — вот ведь слово!
Еле втиснешь его в размер.
Слишком длинное,чтоб просто
Прошептать на плече чужом.
Осень пахнет сырым и острым
И сверкает зеленым льдом.
И усталость стоит на страже,
И ничем не прогнать тоску.
И желтеют вдали пейзажи
Разворачиваясь в строку.
* * *
Кирпичные трубы заводов и красные крыши.
И до горизонта — осень.
Твой город у синего моря, на опушке глухой тайги,
В джунглях , среди лиан.
Не приехать.
Девятый этаж новостройки, вилла, вигвам, хрущеба.
Осень до горизонта, три магазина, палатка с пивом.
Солнечный берег — ракушки, галька белеет, ветер,
Чайки.
Легкая готика — башенки, кружево, мостики над рекою..
Это ода реке, у которой твой странный город.
У полноводной, широкой, нo в пятнах мазута рыжих,
Ода реке, где полуслепые рыбы,
Ода реке, что тихо впадает в море.
Не разглядеть подробностей — что там дальше —
То ли леса глухие, а то ли степи,
то ли белеет в море далеком парус,
то ли ледник белеет, поет, сверкая.
Видно одно из окон твоих — заводы,
красные крыши, и осень —
до горизонта.
* * *
Это октябрь, видимо, уже горлом льется,
не выливается, много его, в ночь струится,
птица пищит и рифмуется, в клетке бьется,
что запланировано на вечер — опять больница,
это октябрь, не кончается, вьется, длится,
дни из дождей сплетаются: морось, ливень,
вон корпуса среди мороси, это она, больница,
и блестит боками, кaк стая огромных рыбин,
где им и плавать еще , чешуей сверкая,
в осени первобытной хвостами хлопать,
этот октябрь длится уже — веками.
ночью, в холодном парке, на дне потопа.
* * *
Ну и что мне перья твои золотые?
Что мне мост, а под ним — вода?
Я когда-то был воином в стане Батыя,
Ну а кем была ты тогда?
Я был светом и сутью, и частью потока,
Под знаменами шел я в бой.
И зачем мне тяжкая эта морока —
На мосту все стоять с тобой?
Я же помню, кaк развевалось знамя,
Как был прям и отчетлив путь..
И зачем мне крыльев и перьев пламя,
Если прошлого не вернуть?
РЕПЛИКА В НЕСУЩЕСТВУЮЩЕМ ДИАЛОГЕ
“И забывает даже имя
своей печали ледяной”
Темно и холодно. Зима.
Ни рук, ни голоса, ни цвета.
Сойти со своего ума
И кануть в лето, словно в Лету,
Забыть о благодати сна…
Быть может и придет весна,
Но мы в нее войдем другими,
Обогащенными зимой,
Покрытыми стальной корой,
Забывши собственное имя.
24 Ноября 2000, 16:33:29
СОНЕТ СЕНТЕ
Отточенная форма декабря —
Блестит полунаряженная елка
Как пальма записного дикаря.
На лбу снежинки — холодно и колко.
Мы собираем время по осколкам
Обидами и ссорами соря.
Весь день стоит вечерняя заря.
Жужжит кaк муха в кухне кофемолка.
Уют и неуют навек сплелись —
Стекло большое в комнате застыло
И по стеклу узоры вьются ввысь.
Неведомая сила расчертила
Слепую плоскость, выражая мысль
О том, что неукрашенность — уныла.
ВТОРОЙ СОНЕТ СЕНТЕ
На чистом шелке, тушью: времена
Исполнились, и ясно в поднебесной.
Дни падают в поля кaк семена,
Молитвы льются речью полновесной.
Змеится по границе пусть Стена,
Правителей клянет народ окрестный —
Все станет каллиграфией прелестной
На чистом шелке, тушью. Не до сна.
Сегодня, шелк шуршит, а не бумага.
Какая невозможная отвага
Их вызвала ко мне из тьмы веков —
Каллиграфов упорных и усердных
Таких спокойных и таких бессмертных
За шелковой завесой облаков.
ЯПОНСКАЯ СТИЛИЗАЦИЯ
Придворная дама, помнящая десятки строк
Поэтических, знающая каллиграфию и основы стихосложенья
Сегодня больна, и трет набеленнной рукой висок,
Перебирает ткани, и погружается в размышления
О царедворце славном, который напрасно ждет,
Тоскливо следит, наверное, за цветком луны на зеленой тверди…
А царедворец тот спит, и видит вo сне лишь лед,
И погружается в сонниками неописанное предчувствие скорой смерти.
И это предчувствие поднимается над столицей, кaк хор цикад,
Над девятью вратами и над сетью прямых проспектов,
А старый худрожник на шелковых ширмах рисует ад,
Алый, сверкающий и реалистичный — без сантиментов.
И все они пребывают в его золотом аду —
Подвластные туши и кисточке, покорные злому магу:
Лихой царедворец, скользящий всю ночь по голубому льду,
И дама его, всю ночь стихами марающая бумагу.
И только Госпожа Кошка, служащая при дворе
Лежащая на мягких подушках, украшенная цветами сливы
Не размышляет, в отличие от художника и придворных, о зле и добре,
А разве что о собаках, которые так невоспитанны и гневливы.
СТАРУХА
Я научу тебя долгие травы знать,
В поле былинка каждая мне знакома.
Я научу тебя просто и в меру лгать,
Облик менять и бродить по ночному дому.
Корни толочь и знать, от чего спасут.
Больше молчать и сдерживать злое слово.
Я научу тебя верить, что Страшный Суд
Будет не скоро, и будет добрей людского.
Приворожить, присушить, словно дважды два
Данные две души в данный срок — на годы.
Я научу, что любовь не всегда права,
И не священна, так себе — род погоды.
Я научу доить по ночам коров,
Гривы коней заплетать в золотые косы,
Знать наизусть повадки ужей и сов,
И по утрам собирать на опушках росы.
Я научу одиночеству в темноте.
Только смеяться, и не заходится в плаче.
Я объясню, что люди — всегда не те,
Чем представляются нам, а себе — тем паче.
Я научу умирать, передав свой дар.
Смерть хороша, нo только вполне бездарна.
…Книгу раскрой, и хлебни из ковша отвар.
Будь за науку, юная, благодарна.
САЛЬЕРИ
1
В Китае — все китайцы. Соловьи
Приручены, и перышки из жести
Поют о механической любви,
Свободе золотой, латунной чести.
Форфоровые оды льются ввысь
Весна ль, зима, погода ль , непогода.
Заслушайся, больной, приподнимись —
Играет электронная природа.
Забудь своих микробов, стыдный страх.
Твой вирус побежден и безопасен.
И роз в саду безудержный размах
Для пения стального так прекрасен.
А дальше — пуск. Невнятица теней
Оттенков обезличенность скупая.
…И бьется безголосый соловей
Пытаясь оду спеть о розе рая,
И вьется вдаль Великая стена.
Механик удаляется со свитой.
И песня песня соловья обречена.
И сказка напечатана репринтом.
2
Весна играет реквием. Басы
И теноры, и птичьи злые трели.
И метрономом тикают часы,
И под окном карета — в такт капели.
И не понять, не разгадать секрет
Который ты желал узнать так страстно…
…Ведь Моцарта давно на свете нет,
Сальери постарел , и жизнь напрасна.
Разьять музыку: скрипки и альты,
Фагота соло. Флейты и кларнеты.
…Но Моцарт был со звуками на ты!
А ты, а ты… Хоть уходи в поэты!
Сплетай слова, немузыкально вой,
Не слушай, что весна тебе играет.
Вот Смерть подходит. Явно за тобой
И моцартов мотивчик напевает…
3
Я думал, что чего-то стою,
пока не кончилась весна
Я думал — пепел сединою
но это — пеплом — седина
Я думал, что еще усилье
и я взлечу на радость вам,
но оказалось, эти крылья
не соотвествуют ветрам,
я думал, что бегу и плачу,
а я смеялся и стоял
…я больше ничего не значу,
я покидаю этот зал.
* * *
Читать неспешные романы
Под перестук спокойных спиц.
Любви старинные туманы
Срывают выраженья с лиц,
Скрывают имена и даты
Рифмовкой книжною навек.
Герои их не виноваты,
Что мы осудим — чeрeз век,
Что мы идем тропой иною,
Но вышиваем по канве,
Что этой хмурою весною
В Москве-реке или в Неве
Мы видим времени текучесть,
Мы слышим, кaк грохочет лед.
…И забываем нашу участь,
И закрываем переплет.
* * *
Жизнь — художница скупая,
Недомолвки дa оттенки
Но от ада и до рая —
Как от стенки и до стенки.
Все банально — судьбы, позы,
Боль желаний, муки скуки.
Непросмотреные грезы,
Несцепившиеся руки.
Недовзгляды, недоречи —
На страданья непохоже.
Неназначенные встречи
Невлюбившихся прохожих.
Отчего ж мы так страдаем,
Отчего же сердце бьется?
…Пара мелочей, и раем
Ад кромешный обернется.
* * *
Весенний пригородный поезд
Пунктир платформ полупустых
Роман прошел. Осталась повесть.
Она закончится. И стих
Закончится, скользнет на рельсы,
Потом — в заснеженный лесок.
Мы — дилетанты. Неумельцы,
И жизнь идет наискосок.
Платформы лужами трепещут,
Колышут ветками леса.
Но нам почти невнятны вещи,
Почти не слышны небеса…
ПОЛОВОДЬЕ
Мир сворачивается кaк свиток
Буква с буквою говорит.
Не подсчитывает убыток —
Лишь виньетками шелестит:
Телефонными номерами
Заклейменные города
И заводы в оконной раме
Не дымящие — навсегда,
Клен, засохший вчерашним летом,
Дуб, сломавшейся той зимой.
Осененный осенним светом,
Осененный весенней тьмой
Пальмы ждущие у прибоя
Приближенья Волны — внахлест.
Неурочные мы с тобою,
Под дождем из летучих звезд.
Реки , прущие вширь — в осоке,
В заливных голубых лугах
…И ковчег — золотой, высокий,
Как кораблик в детских руках.
* * *
Разгар купального сезона,
Шезлонгов и матрасов ряд.
Ползет солдатик по газону
В руках сжимая автомат
Кафе. И музыка порхает,
И в запотевшей вазе лед.
…Он поднимается, стреляет,
И снова по траве ползет.
Вдали мелькает парус алым-
Плавучий ресторан “Ассоль”.
…А у него — патронов мало,
И поражение, и боль.
А солнце желтое кaк стружка,
Сияет над пространством вод.
…Стреляет детская игрушка,
Пока не кончится завод.
И только ключик повернули,
Как — тот же порох, тот же ад.
…И снова длится бой и пули
С другого берега свистят.
Ключ повернут — поднимет веки,
Увидит солнце на волне.
…Не будет отдыха вовеки
В его игрушечной войне.
* * *
Наблюдать за приметами осени, по кварталам московским бродить,
Отчего нас согрели и боросили, отчего начал мир барахлить?
Отчего так неловко рифмуется?- риторическия вязнет вопрос
В тайниках обесцвеченной улицы и в вечерних огнях папирос.
Осень плавит пейзажи загадочно и ломает структуру штриха.
Магазинно, торгово, прилавочно — нo доводит судьбу до греха,
До ума, до упора, до святости, осыпает неслышной листвой,
И приводит к несумрачной радости, и уводит опять за толпой.
Листопады потоками нежности осыпают тропинки в саду,
Парк в глухой неизбежности снежности, лужи кaк в украшеньях — вo льду.
Все наладится, все образуется, ляжет снег и весной уплывет.
Уползает осенная улица прямо в сумрак — и за поворот..
Текст опубликован с разрешения Автора