Т.Тереховой

       Зимою Москва непригодна для жизни. Это только для тебя снег - очищение, ты просто не любишь осень. Для меня же снег мертв, и мертвы деревья, и абсолютно не годится для дыхания терпкий и насквозь пробензиненный воздух. Мы хоронимся в своих квадратных квартирах, прижимаясь к батареям. Жизненное пространство - три метра вокруг источника тепла, остальное - тьма внешняя, холод и мрак. Даже толкинисты, которые издавна собираются тут, в Нескучном, этой зимой притихли и только нелегально жгут костерки, не буянят и не орут под гитару. А Нескучный сейчас особенно мертв - плоские деревья на фоне мутно-оранжевого зимнего неба - свет фонарей бьет в облака, блестящая река между стволов. Ты можешь смотреть на такие красоты часами, заворожено и отрешенно; мне скучно. Красота - летом, звуки и шорохи, плотный, пахучий ветер. Колючей зимний воздух не может быть красив, пусть даже убивает микробов, пусть ты лечишься холодом от своих простуд, накинь же капюшон, даже смотреть на тебя - дрожь пробирает. Это у тебя не мерзнут руки, а я вечерами не могу попасть пальцем в черные звенючие кнопочки домофона, обдирая ладони о жесткие края сумки, ищу ключи. А ты на самом морозе раскидываешь в последний раз свою разноцветную колоду, желто-красное Таро, как осенние листья на первом снегу. Осенью было серо и дождливо, осень была стальной и свинцовой, и свинцово лились бесконечные разговоры "за жизнь", серенькие и плоские, и чай был жидким, и кофе отдавал гарью на губах и стремился к среднему роду, а вина мы не пили - у тебя - желудок, я - просто. Но осень была наполнена - хоть серостью, хоть бесконечными разливами слов, хоть крестами и квадратами твоей колоды. "Колода - стерва" - это твои слова, и на любой плоскости разваливались, устраивались вальяжно ее фигуры, и нельзя было не верить, и верить тоже было нельзя - колода-стерва лгала ровно наполовину. А зимой колода почти совсем перестала лгать - и все реже выбрасывала свой разноцветный веер из металлического футлярчика. Для тебя этот снег был очищением от осенней свинцовости, торжеством брезгливости - идеальная чистота. Для меня - смертью, хотя слова о смерти тогда еще ничего не значили, а потом стало ясно, что для смерти совершено неважно - снег на улице или листва. Но декабрь, для тебя кипевший болью, раздираемый напополам, - для меня был спячкой. Декабрь - самый темный месяц, день состоит из сплошного тускленького заката, и я прячусь в себе, словно в пещере, и никакая колода не вытащит на свет, даже твоя. Карты не лгали - им просто нечего было нам сказать и поэтому они вежливо предсказывали стандартный казенный дом и разлуку, о которой мы - ты и я - и так знали, просто не проговаривали это знание вслух, потому , что до разлуки было еще несколько недель. Но разговоры становились все жиже, как чай третьей заварки, безвкусны и тяжелы, и лексика несла нас в разные стороны, а фонетика закрепляла различия...

       Зимой плохо курить - пальцы мерзнут и не могут удержать сигарету, ветер рвет пламя из зажигалки и несет к зимним звездам, а дым пополам с морозом только дерет легкие. Но как не курить, когда ты - уходишь, по аллее Нескучного сада, прочь от толкинистских костров, чаш и мечей, уходишь, вдруг найдя истину где-то там, между стволов, очистившись этим снегом ото всех нас - и от меня. Мороз выжигает сентиментальность, и руки немеют, и - было ли рукопожатие? - даже и было - холод, не ощутить...

       А все, что потом - это от холода, от спокойных черных стволов на фоне разноцветной реки. Запах твоих благовоний только раздражает - он слишком резок в промороженном парном воздухе. Тепло твоего Ашрама не греет, вот, выйди на улицу - там та же ночь и тот же ветер, ничего не изменилось, и зима переливается колокольчиками истерических телефонных звонков. Тебе досталось все тепло этой зимы, зашли тебя на северный полюс - там не замерзнешь, тут уж не до голосов родителей и друзей, тем более, что на голоса-то больше всего действует зима, голоса меняются, не трепетная летняя скрипка - выверенный клавесин, хорошо темперированный, ясно-прозрачный, безусловно-логичный. Весь Нескучный - олицетворение логики - между рекой и шоссе, узкая полоска, расчерченная аллеями, располосованная стволами, ленты черно-оранжевого московского неба, яркая тесьма волн под обрывом, бахрома костров и боевых выкриков, распоясавшаяся метафора. Наши голоса звенят и зудят, как подвальные городские комары, как посторонние гудки в телефоне, как далекий всхлип ночной сигнализации, как телевизор у соседей - на грани сознания, на острие слуха, и как тебе, должно быть, тяжело вдумываться в этот зуд, в эти правильные баховские ноты, откуда тебе знать, что партита завершится тихим плачем в подушку, что опус номер такой-то заканчивается красной кровью на сером асфальте, а каденция концерта - просто вариация на тему бездарно-традиционного "не уходи..". Ты уже не умеешь слушать светской музыки, семь нот растворились в осени и остались только восточные, мучающие непривычный слух созвучия флейты и кото. И когда наконец из-за стволов Нескучного сада, от Москвы-реки вяло поднимется весна, окажется, что все уже по-другому, и прошедшая зима просто застыла одной из статуй в музее, и строчки стихов от времени ощутимо тусклеют и теряют запах - даже твой сандал не выдерживает аромата талой воды и оттепели, наступило время прозы, и память стала плоский и бесцветной, как промасленная, шуршащая калька, и ясно, что диалог наш с самого начала не был никому нужен, даже мне, даже низкому рыжему небу, даже Нескучному саду, который все так внимательно выслушал и оставил хранится до следующей зимы... Но пока весна еще не поднялась паром с сияющей реки, пока еще не прибавилось света в небе - я буду стоять между черных стволов и вести беседу, пытаясь понять, как можно было терпеть этот холод, а от костров будут нестись боевые выкрики, но я не пойду к кострам, чтобы согреться...