КРЫСИНЫЕ СКАЗКИ

II

      ...задались целью вылить на мою голову месячную норму осадков, притом не из ведра, а из мутно-серого небесного дуршлага. Тоскливо, ноги промокли до костей. Улица превратилась в русло неглубокой реки, и я вот уже полчаса шлепаю по ней, безнадежно оглядываясь на дома и сырые дыры подъездов. Нет, конечно же, ни от чего (и ни от кого) укрыться там не получится, пробовали и посильнее меня, да где они теперь? В лучшем случае... нет, не надо об этом, случаи в последнее время сплошь "несчастные", на другие и надеяться нечего. Понадеешься так, и вдруг придет какой-нибудь Серый Джокер и схлюпает тебя какой-нибудь антикариесной зубочисткой. Нет, что ни говори, а оптимизм в такую погоду неуместен, равно как и мои высокопарные рассуждения о предметах, совершенно чуждых уважаемым господам читателям...
      ...надо было добежать до угла потемнее раньше, чем тянущая одну ноту пуля докоснется до незащищенной ничем, кроме нелепой надежды, спины. С этой задачей я справился блестяще и юркнул в щель между плинтусом и стеной. Вслед раздались грозные матюги, но я уже продирался по узкому пыльному коридору, оставляя клочья шерсти со спины своим возможным последователям. Поворот. Еще один. Теперь можно остановиться. Я распрямил затекшую спину, вдохнул полной грудью холодный подвальный воздух, прислушался: тихо, только где-то мерно капает вода... А где я, собственно, нахожусь? Осмотр окружающих меня стен оказался весьма утешительным: выведенная серебрянкой надпись извещала на трех языках, что цель моего пути совсем рядом. Я двинулся дальше по коридору...
      ...щелчком расправил сбившиеся манжеты и вошел в зал. Свет. Приглушенный перезвон хрустальных шаров, вздох валторны. И голос. Я сразу узнал ее, хотя она стояла ко мне спиной, закутавшись в бесформенный плащ, скроенный по какой-то жуткой дедовской моде.
      - Что так долго, флейтист?
      Надо же, помнит, кто я...
      - Прошу простить, королева, неожиданные и неприятные обстоятельства...
      - Ваш внешний вид весьма красноречиво говорит об этом... И шрамы... - она помахала в воздухе изящной ручкой. - Надеюсь, вы позволили изуродовать себя не из-за повальной моды на этакий средневековый романтизм, охватившей наш двор?
      - Я похож на человека, следующего моде?
      - Нет. Даже на следующего моде. Но я звала тебя не ради салонной беседы.
      - Я понимаю, королева.
      - Так за чем же стало дело? Говори, флейтист.
      - О чем ты хочешь услышать в этот раз?
      Она задумалась. Я откровенно любовался ею, пользуясь моментом. Свет, запах, звук - все это исходит от нее... Глаза, волосы, прелестный детски припухлый рот... Кисть руки... Ах, Джадис, что ж ты делаешь с промокшим бродягой:
      - Расскажи, как там,- она кивнула на потолок зала.
      - Дождь, королева.
      - Дождь?
      - Да, королева... Совсем как много-много лет назад, когда впервые увидели друг друга юноша и девушка, которые были предназначены друг другу, но которых разметало по дорогам беспокойного мира... Но сначала они и не подозревали этого, они просто увидели глаза друг друга. Дождь, как предупреждение, разделял их стеной капель и брызг, но они прошли сквозь нее и взялись за руки, не подозревая, что обрекают себя на вечную любовь и вечную муку...
      ...шаги в коридоре. И страшный запах. Я прервал рассказ на полуслове и крикнул...
      - Королева! Это опять они...
      Джадис вскочила с кресла, отбросила бесформенный плащ, который так меня забавлял, и оказалось, что она все предусмотрела: под черной тканью скрывался зеленый камуфляж верхних пределов.
      - Что будем делать?
      Она, похоже, не испугалась.
      - Бежим!
      ...снова пришлось юркнуть в щель за портьерой и продираться коридорами, где из паутинных чехлов с трудом пробивался свет неведомо кем повешенных лампочек. Никогда, наверное, я не перестану удивляться бесконечному разнообразию доступных нам путей. Например, раньше я ни разу не бежал этим коридором... Куда-то он приведет?.. Джадис легко следовала за мной, и мне снова пришла в голову совершенно неуместная при данных обстоятельствах мысль о детски-припухлых губах моей рыжеволосой королевы крыс...
      ...можно было отдохнуть. За что люблю заброшенные стройки - там невозможно никого найти. Ни собаки, ни Джокер сюда не доберутся, не найдут... Правда, есть шанс не найти и самого себя. Но это к слову.
      - А что было дальше? Дорасскажи, флейтист,- она прижалась к моему плечу щекой и устало закрыла глаза.
      Я не удивился. Я тоже смежил веки и повел рассказ дальше.
      - И тогда она навеки закрылась в залах своего дворца, а юноша ушел бродить по белу свету. Он побывал в сотнях стран, видел сотни женщин - и принцесс, и кабацких шлюх,- он стал наемником, он забросил флейту, а в бою за какой-то богом проклятый город ему искалечило пальцы правой руки... Но он никак не мог забыть ее... Просыпаясь в объятиях продажной девки, он, еще погруженный во мрак сна, называл ее именем любимой и потом долго и неумело плакал... А потом он перестал плакать. Шли годы. Однажды он проснулся с осознанием того, что она помнит его, ждет его... Он огляделся - вокруг дымил кострами военный лагерь, где-то в пыльном небе ржавой банкой на кошачьем хвосте дребезжал вертолет. Он ушел. Он научился играть на флейте и владеть левой рукой, как правой... Он вернулся, и она отперла для него ворота замка. Ничуть не постаревшая, рыжеволосая, она повисла у него на шее и сказала...
      ...выстрел. И Джадис соскальзывает на землю, невероятно широко открыв свои серые глаза. Почему-то изо рта у нее течет струйка очень темной крови.
      - И она сказала: "Я люблю тебя".
      - Нет. Я умираю...
      Я подхватываю ее на руки и бегу по щебенке и бетонной крошке, по ржавому кровельному железу, страшно громыхающему под ногами. Левая рука чувствует что-то теплое и липкое. И я радуюсь, что правой уже не дано ничего почувствовать. Ибо одна рука в крови - это просто рана, а вторая... Джадис все бледнеет и бледнеет, кровь делает волосы каштановыми, на глазах намерзает ледяная корочка. Неожиданно стройка кончается, и я с разгону вылетаю на незнакомую улицу. Визг тормозов, чей-то (неужели мой?) крик, перевернувшаяся в глазах улица и капли дождя на лице Джадис, которое теперь совсем рядом. Я наконец-то дотрагиваюсь до ее губ...
      ...прости меня, девочка. Прости. Сказка не удалась, нас опять разметало по миру. Прости. Не успел сказать, не успел запутать пальцы в рыжих кудрях, ничего не успел. И ты даже не услышала, как я научился играть на флейте. Прости, мне пора. Я безнадежно устал. И потом - снова дождь. Ты не успела его почувствовать, а меня пробирает насквозь... Прости...
      - ...Эй, вот пакость! Вон отсюда! - мимо меня просвистел ботинок, и я с ужасающей даже меня привычностью выбрал подходящую щель в стене и просунул туда избитое, покрытое шрамами и серой шерстью тело...

III

      Я - придворный шут. Здрассьте, очень приятно познакомиться. Вот он я, в толпе, на ступеньках трона. Одна штанина белая, другая красная, один рукав черный, другой - красный. И еще - бубенчики. Их много, я даже не помню сколько, и они так громко звенят, сопровождая любое мое движение, что все оборачиваются и сразу же начинают улыбаться, шут, мол, ну и шут с ним... Что, смешной каламбур? Вот то-то и оно...
      Собственно, о своей далеко не скромной персоне я и собираюсь вести рассказ. Моя профессия очень даже знаменита, все так называемые гуманисты считают своим долгом написать что-нибудь душещипательное о том, что за улыбкой скрываются слезы, или же о мудром Советчике в пестрых лоскутьях, или о сентиментальной любви и недоступной принцессе... Так что на оригинальность не претендую. Я претендую кое на что другое... У меня своя теория, свой, так сказать, генезис бытия... Видите ли, уважаемая публика, судьба у меня счастливая, причем настолько, что лучше б удавиться от такого счастья. Полюбила меня местная принцесса, а ее отец - король, как человек в высшей степени демократичный, решил не препятствовать счастью дочери, взял да и объявил нас женихом и невестой... Нет, спасибо, конечно, принцесса очень хороша, но у меня спросить забыли, что я думаю обо всем этом, так сказать, безобразии? Нет, конечно, не спросили. Хлопнули по спине да обозвали <сыночком> и <наследным принцем>... И вот теперь я в последний раз сижу у трона и позвякиваю бубенчиками перед тем, как меня переоденут в бархат и парчу и поведут с принцессой в церковь...
      ...Вот идет герцог Эжен. Жалко его, беднягу - он-то, не в пример мне, любит нашу крошку-принцессу. Не повезло парню. Ненавидяще-ненавидяще смотрит на меня и отворачивается... Да не виноват я, парень! Была б моя воля... А, черт с нами со всеми. Что я переживаю? Как-никак в последний раз сижу на рабочем месте, надо насладиться моментом.
      О-о, забегали, засуетились, господа придворные! Идет наше светило, наш демократ, наш добряк Король. За ним - нареченная моя, принцесса. Золотистые волосы под золотой диадемой, синие глазки и синие сапфиры, коралловые губки и коралловое же ожерелье. Я, конечно, всячески изображаю радость при их виде - встаю и иду к ним. Смешно, наверное: сквозь всю такую из себя изящную и со вкусом одетую толпу иду я - одна штанина белая, другая красная, один рукав черный, другой - красный. И бубенчики. Звенят. Толпа расступается, как перед королем.
      Король хлопает меня по плечу, а принцесса протягивает нежную ладошку. Я беру ее в свою руку и торжественно веду (впрочем, впечатление портят милые мои бубенчики) к праздничному столу. Эх, сидеть бы мне сейчас за королевским троном, кукарекать по-петушиному, а не с глупой мордой отвечать на все тосты и приветствия обалдевшей от королевского либерализма знати! Ну, ничего... Все затихли и смотрят на меня. Последнее слово жениха, так сказать... Я наливаю себе вина, отрываю от колпака жалобно звякнувший бубенец и бросаю его в кубок. Канцлер шепчет на ухо королю: <Это он прощается со своим прошлым и пьет за здоровье принцессы>. Да уж...
      Принцесса... Эх, девочка, извини ты меня, дурака, за все. И вообще, народ, веселитесь, живите, черт побери... А Эжен все еще хмурится, болван... Не знает, что в моем кубке - яд, и что я сейчас растянусь на узорном ковре у ног придворных, которые примут это за очередную шутку... Как все-таки хорошо умереть на своем рабочем месте, даже если это - ступеньки трона... Вино горчит, но я улыбаюсь и допиваю его до конца, а потом, пока еще зрение не заволокла тьма, целую руку принцессе и иду - одна штанина белая, другая красная, один рукав черный, другой - красный, звенят бубенчики, - к родным ступенькам трона...

IV

      ...Города везде и всегда одинаковы. Я, в принципе, не вижу разницы между небоскребом и цитаделью - тут все зависит от взгляда. Улицы неизбежно приводят на заброшенные окраины, где среди полинялых домов тебе знакомы каждый поворот, каждый палисадник, каждый чердак... Не говоря уж о королевских или президентских дворцах - их вообще словно переносят из города в город, до того они одинаковы. Как унитазы в магазине. И чем, скажите мне, стражник с алебардой лучше (или хуже) рослого детины в серой или пятнисто-зеленой униформе с резиновой черной палкой? Мои ребра однозначно говорят: ничем. Хлеб в лавчонках тоже одинаков - теплый, с тмином и хрустящей, чуть пригорелой, корочкой... Впрочем, любой город - это прелюдия. Что дальше, за стенами и мостовыми - решает каждый самостоятельно.
      Я привычно сосчитал ступени и на последней ошеломленно остановился: что такое? Одной явно не хватало. Огляделся. Мда... Дерево сменилось лоснящимся от сознания собственной ценности мрамором, откуда-то появились дурацкие палки-прижимки для ковра (утешительно, что хотя бы ковра нет). Ни фига себе шуточки! Тут же выяснилось, что я посеял сигареты - последнюю, между прочим, пачку. Здесь я, сколько ни старался, не мог найти ни одной табачной лавчонки...
      ...За дверью оказалась обычная хрущоба - полутемная прихожая, двери на кухню и в комнату, сваленные прямо полу туристская пенка и синий в цветочек спальник. Я повесил плащ на крючок и неслышно прошел на кухню. Нашел чайник, пачку индийского второсортного чая, с третьей попытки зажег газ. И только тут сообразил выглянуть в окно. За стеклом в потеках от грязного городского дождя был типичный индустриально-коммунальный пейзаж: дворколодец, грязно-коричневый бок соседнего дома, трубы ТЭЦ на горизонте. Серое низкое небо (тут я мельком удивился - еще когда я был во дворе, оно было синим), ежащееся на ветру одинокое деревце непонятной породы, растерявшее всю листву и часть ветвей, мокрая кошка, пробегающая через двор. В стекла ударила порция капель дождя, и я отшатнулся.
      Дверь на кухню со стуком отворилась, и боком вошла она. Невысокая, худая, рыжеватенькая. На щеке - рубец от подушки. Кутается в потертый мужской свитер размера на четыре больше ее. Джинсы драные на коленях, все в масляной краске. Носки разные... Она позевывала, никак не расставаясь с сонным недоумением, а я задыхался от жалости к ней: бедная ты моя Птица, как же ты проводила здесь глухие осенние вечера, которые я с таким удовольствием придумывал под сумасшедшим солнцем восточной степи...
      - Как ты вошел? Я не слышала.
      - Через дверь... Как обычно.
      Она наконец-то раззевалась и распахнула ведьминские серые глаза с желтым ободком вокруг зрачка. Подошла и закинула руки мне на шею.
      - Я ждала, - губы были чуть теплые и чуть пахли имбирем.
      - Ну как ты тут живешь?
      - Да нормально... Прошлой зимой протек потолок в ванной, соседи этажом ниже ругаются так, что все слышно. И еще я новые чашки купила, синие, с листиками...
      - Птица, я не о том...
      Она отошла от меня и уселась на продавленный кухонный диванчик, хлопнула ладонью по его полосатой поверхности, предлагая сесть. Я воспользовался приглашением. Ах, какие руки у девочки, какие тонкие запястья! Рукав свитера сполз к локтю, и я заметил на нежной коже несколько серых перышек. Не удержался и дотронулся до них пальцем. Она испуганно дернулась в сторону, но потом, словно бы извиняясь, прижалась щекой к моему плечу.
      - Знаешь, они никак не сходят... На работу приходится одевать рубашки с длинным рукавом. Впрочем, это и хорошо - у нас в конторе жуткий холод, всю весну простужалась... Но это пустяки... Главное, что ты пришел...
      - Птица, я ненадолго.
      Она резко выпрямилась.
      - Я так и знала. Извини. Оружие достать?
      - Нет, не нужно... Да не думай ты об этом, давай лучше пить чай, и я буду очень рад, если у тебя найдется варенье...
      Мы пили густую обжигающую жидкость, заедая ее столовыми ложками старого, начинающего засахариваться клубничного варенья. За окном сгустились мокрые синие сумерки, и мы включили лампу. Птица щурилась на нее, а я старался не думать ни о чем, кроме чая и бьющего по карнизу дождя...
      - Ну, мне пора.
      Она подала мне плащ и открыла дверь на лестницу.
      - Ты никогда не остаешься на ночь... - это она говорила скорее себе, чем мне. Я неловко ждал у порога, когда же можно будет шагнуть в темноту подъезда, оставив за спиной запахи имбиря, чайной заварки и старой квартиры.
      Птица приподнялась на цыпочки и поцеловала меня куда-то между ухом и уголком рта, и мне впервые стало стыдно за свою вечную небритость.
      - Ну, иди. И еще - это прозвучало уже из-за закрывающейся двери, - ты опять придумал очень дождливую осень...
      ...Выйдя из подъезда, я остановился и нашел взглядом окна ее квартиры. На кухне все еще горел свет, но Птицы не было видно. Я постоял так немного и пошел в путаницу переулков. Машинально сунул руку в карман, и пальцы нащупали сигаретную пачку. Это оказались <Родопи> с фильтром. Спасибо, Птица, сигареты мне сейчас необходимее Эскалибура...
      ...Когда табачный дым растаял, я наконец-то смог понять, куда меня занесло. Точнее, не смог. Место это я не узнавал. Видимо, окраина города, какие-то битые бетонные плиты, вымощенная красным гранитом площадь, сквозь трещины камня прорастают непонятные кустики. И - снег. Ничего себе! Выходит, пока я бродил по Городу, сменилось три сезона. Но стоять на зимнем ветру в легком свитере и плаще холодно, и поэтому я скорым шагом пошел в ту сторону, где, по моему разумению, должен быть закат.
      - Эй, подожди!
      Я обернулся. Окликнувший меня вышел из-за невысокой колонны, слепо доверившей свою отколотую вершину снегу и ветру.
      - Не узнал?
      - Ну почему же... - Узнать его и вправду было легко - все то же театральное домино, помпончики на туфлях и грим, бело-черный, печальная нарисованная рожица. Прямо Пьеро. Я даже невольно оглянулся в поисках Мальвины, хотя великолепно знал, что ее нет.
      - Не крутись.
      Я повернулся к нему и изобразил на лице что-то типа улыбки. Пьеро усмехнулся (черные трещинки по белому гриму).
      - Что ж ты делаешь, флейтист?
      - Что умею, - я шутовски развел руками, - а, кстати, где это мы?
      - В Городе, - сухо ответил Пьеро, - не перебивай.
      Он подошел ближе, обогнул меня и направился к западу. Я пошел рядом. Помолчали. Под ногами хрустел грязноватый сухой снег.
      - Неужели тебе девчонку не жалко? Мало ее матери? Была нормальная крыса, и надо же - пришел дурак с флейтой, колданул...
      - Что за термины?!
      - Ты прикажешь мне говорить научными терминами?! - взвился мой собеседник, но тут же успокоился. - Ты посмотри, что с ней... Был ведь у нее?
      - Был...
      - Видел?
      - Видел...
      - И что будешь делать?
      - А что нужно?
      - Не прикидывайся идиотом. Ты же знаешь - она не городская, у нее мигрени от дыма и чада, а в транспорте болит спина. Ты хоть представляешь, что такое мигрень? Да, страшная головная боль, притом, заметь, нечеловеческая... Ты жесток... Тебе - сказки, флейтист. Им - боль, чужие квартиры, смерть... которую ты не хочешь придумать. Боишься.
      - Она не хочет умирать.
      - Ты уверен? Смотри! - он махнул рукой куда-то вправо. Мой взгляд упал на гранит и я обмер. Серые перья. Кучка серых перьев. И тут я испугался, что моя боль вдруг вырвется из меня и зазвучит, и тогда звуком обезумевших скрипок и валторн разметает в стороны гранит, снег и серое низкое небо.
      - Ты знал!
      Он отлепил мои пальцы от своего воротника, досадливо смазал пальцем грим на виске. Под белилами пульсировала тоненькая голубая жилка.
      - Нет. Я хотел, чтобы придумал это ты. Ты всегда был милосерднее меня, брат. А теперь иди, - и он неожиданно сильно толкнул меня в спину. Я качнулся вперед и вдруг перестал чувствовать под ногами землю...
      - ...Что с вами? - мявкнул толстый рыжий кот. Человек засунул флейту за пояс и, не удостоив ответом разумного зверя, поднялся на ноги и побрел по улице... Двор был пуст, в лужах отражались огоньки окон. Только два крайних окна на шестом этаже безнадежно темнели. Человек ждал, прислонившись спиной с сырой кирпичной стене. И когда небо рассветно посерело, он взял флейту в покалеченные пальцы и заиграл. Мелодия неловко взлетала к небу из глубины многоэтажного жилого колодца, забилась на весеннем ветру, закрутилась у печной трубы и понеслась над Городом к белым старинным крепостным стенам. У человека перехватило дыхание, и, уже сползая по стене на отражающее утреннее небо асфальт, он услышал легкие шаги в подворотне и улыбнулся.