К ДРУГУ СТИХОТВОРЦУ
Арист! и ты в толпе служителей Парнасса!
Ты хочешь оседлать упрямого Пегаса:
За лаврами спешишь опасною стезей,
И с строгой критикой вступаешь смело в бой!
Арист, поверь ты мне, оставь перо, чернилы,
Забудь ручьи, леса, унылые могилы.
В холодных песенках любовью не пылай:
Чтоб не слететь с горы, скорее вниз ступай!
Довольно без тебя поэтов есть и будет;
Их напечатают - и целый свет забудет.
Быть может и теперь, от шума удалясь
И с глупой музою навек соединясь,
Под сенью мирною Минервиной эгиды
Сокрыт другой отец второй "Телемахиды".
Страшися участи бессмысленных певцов,
Нас убивающих громадою стихов!
Потомков поздных дань поэтам справедлива;
На Пинде лавры есть, но есть там и крапива.
Страшись бесславия! - Что, естьли Аполлон,
Услышав, что и ты полез на Геликон,
С презреньем покачав кудрявой головою,
Твой гений наградит - спасительной лозою?
Но что? ты хмуришься и отвечать готов;
"Пожалуй,- скажешь мне,- не трать излишних слов;
Когда на что решусь, уж я не отступаю,
И знай, мой жребий пал, я лиру избираю.
Пусть судит обо мне, как хочет, целый свет,
Сердись, кричи, бранись,- а я таки поэт".
Арист, не тот поэт, кто рифмы плесть умеет
И, перьями скрыпя, бумаги не жалеет.
Хорошие стихи не так легко писать,
Как Витгенштеину французов побеждать.
Меж тем как Дмитриев, Державин, Ломоносов,
Певцы бессмертные, и честь, и слава россов,
Питают здравый ум и вместе учат нас,
Сколь много гибнет книг, на свет едва родясь!
Творенья громкие Рифматова, Графова
С тяжелым Бибрусом гниют у Глазунова;
Никто не вспомнит их, не станет вздор читать,
И Фебова на них проклятия печать.
Положим, что, на Пинд взобравшися счастливо,
Поэтом можешь ты назваться справедливо:
Все с удовольствием тогда тебя прочтут.
Но мнишь ли, что к тебе рекой уже текут
За то, что ты поэт, несметные богатства,
Что ты уже берешь на откуп государства,
В железных сундуках червонцы хоронишь
И, лежа на боку, покойно ешь и спишь?
Не так, любезный друг, писатели богаты;
Судьбой им не даны ни мраморны палаты,
Ни чистым золотом набиты сундуки:
Лачужка под землей, высоки чердаки -
Вот пышны их дворцы, великолепны залы.
Поэтов - хвалят все, питают - лишь журналы:
Катится мимо их Фортуны колесо:
Родился наг и наг ступает в гроб Руссо;
Камоэнс с нищими постелю разделяет:
Костров на чердаке безвестно умирает,
Руками чуждыми могиле предан он:
Их жизнь - ряд горестей, гремяща слава - сон.
Ты, кажется, теперь задумался немного.
"Да что же,- говорить,- судя о всех так строго,
Перебирая все, как новый Ювенал,
Ты о Поэзии со мною толковал;
А сам, поссорившись с Парнасскими сестрами,
Мне проповедовать пришел сюда стихами?
Что сделалось с тобой? В уме ли ты, иль нет?"
Арист, без дальных слов, вот мой тебе ответ:
В деревне, помнится, с мирянами простыми,
Священник пожилой и с кудрями седыми,
В миру с соседями, в чести, довольстве жил
И первым мудрецом у всех издавна слыл.
Однажды, осушив бутылки и стаканы,
Со свадьбы, под вечер, он шел немного пьяный;
Попалися ему навстречу мужики.
"Послушай, батюшка,- сказали простяки,
Настави грешных нас - ты пить ведь
запрещаешь,
Быть трезвым всякому всегда повелеваешь,
И верим мы тебе; да что ж сегодня сам..."
- "Послушайте,- сказал священник мужикам,
Как в церкви вас учу, так вы и поступайте,
Живите хорошо, а мне - не подражайте".
И мне то самое пришлося отвечать;
Я не хочу себя нимало оправдать:
Счастлив, кто, ко стихам не чувствуя охоты,
Проводит тихой век без горя, без заботы,
Своими одами журналы не тягчит,
И над экспромптами недели не сидит!
Не любит он гулять по высотам Парнасса,
Не ищет чистых муз, ни пылкого Пегаса;
Его с пером в руке Рамаков не страшит;
Спокоен, весел он. Арист, он - не пиит.
Но полно рассуждать - боюсь тебе наскучить
И сатирическим пером тебя замучить.
Теперь, любезный друг, я дал тебе совет,
Оставишь ли свирель, умолкнешь, или нет?..
Подумай обо всем и выбери любое:
Быть славным - хорошо, спокойным - лучше вдвое.
( Прислал Александр Эрлих )
ЖУРНАЛИСТ, ЧИТАТЕЛЬ И ПИСАТЕЛЬ
Комната писателя; опущенные шторы.
Он сидит в больших креслах перед камином.
Читатель, с сигарой, стоит спиной к камину.
Журналист входит.
Журналист
Я очень рад, что вы больны:
В заботах жизни, в шуме света
Теряет скоро ум поэта
Свои божественные сны.
Среди различных впечатлений
На мелочь душу разменяв,
Он гибнет жертвой общих мнений.
Когда ему в пылу забав
Обдумать зрелое творенье?..
Зато какая благодать,
Коль небо вздумает послать
Ему изгнанье, заточенье
Иль даже долгую болезнь:
Тотчас в его уединенье
Раздастся сладостная песнь!
Порой влюбляется он страстно
В свою нарядную печаль...
Ну, чтo вы пишете? нельзя ль
Узнать?
Писатель
Да ничего...
Журналист
Напрасно!
Писатель
О чем писать? Восток и юг
Давно описаны, воспеты;
Толпу ругали все поэты,
Хвалили все семейный круг;
Все в небеса неслись душою,
Взывали, с тайною мольбою,
К N. N., неведомой красе,
И страшно надоели все.
Читатель
И я скажу - нужна отвага,
Чтобы открыть... хоть ваш журнал
(Он мне уж руки обломал):
Во-первых, серая бумага,
Она, быть может, и чиста,
Да как-то страшно без перчаток...
Читаешь - сотни опечаток!
Стихи - такая пустота;
Слова без смысла, чувства нету,
Натянут каждый оборот;
Притом - сказать ли по секрету?
И в рифмах часто недочет.
Возьмешь ли прозу? - перевод.
А если вам и попадутся
Рассказы на родимый лад -
То, верно, над Москвой смеются
Или чиновников бранят.
С кого они портреты пишут?
Где разговоры эти слышут?
А если и случалось им,
Так мы их слышать не хотим...
Когда же на Руси бесплодной,
Расставшись с ложной мишурой,
Мысль обретет язык простой
И страсти голос благородный?
Журналист
Я точно то же говорю.
Как вы, открыто негодуя,
На музу русскую смотрю я.
Прочтите критику мою.
Читатель
Читал я. Мелкие нападки
На шрифт, виньетки, опечатки,
Намеки тонкие на то,
Чего не ведает никто.
Хотя б забавно было свету!..
В чернилах ваших, господа,
И желчи едкой даже нету -
А просто грязная вода.
Журналист
И с этим надо согласиться.
Но верьте мне, душевно рад
Я был бы вовсе не браниться -
Да как же быть?.. меня бранят!
Войдите в наше положенье!
Читает нас и низший круг:
Нагая резкость выраженья
Не всякий оскорбляет слух;
Приличье, вкус - все так условно;
А деньги все ведь платят ровно!
Поверьте мне: судьбою несть
Даны нам тяжкие вериги.
Скажите, каково прочесть
Весь этот вздор, все эти книги,
И все зачем? - чтоб вам сказать,
Что их не надобно читать!..
Читатель
Зато какое наслажденье,
Как отдыхает ум и грудь,
Коль попадется как-нибудь
Живое, свежее творенье!
Вот, например, приятель мой:
Владеет он изрядным слогом,
И чувств и мыслей полнотой
Он одарен всевышним богом.
Журналист
Все это так, да вот беда:
Не пишут эти господа.
Писатель
О чем писать?.. Бывает время,
Когда забот спадает бремя,
Дни вдохновенного труда,
Когда и ум и сердце полны,
И рифмы дружные, как волны,.
Журча, одна во след другой
Несутся вольной чередой.
Восходит чудное светило
В душе проснувшейся едва;
На мысли, дышащие силой,
Как жемчуг нижутся слова...
Тогда с отвагою свободной
Поэт на будущность глядит,
И мир мечтою благородной
Пред ним очищен и обмыт.
Но эти странные творенья
Читает дома он один,
И ими после без зазренья
Он затопляет свой камин.
Ужель ребяческие чувства,
Воздушный, безотчетный бред
Достойны строгого искусства?
Их осмеет, забудет свет...
Бывают тягостные ночи:
Без сна, горят и плачут очи,
На сердце - жадная тоска;
Дрожа, холодная рука
Подушку жаркую объемлет;
Невольный страх власы подъемлет;
Болезненный, безумный крик
Из груди рвется - и язык
Лепечет громко без сознанья
Давно забытые названья;
Давно забытые черты
В сиянье прежней красоты
Рисует память своевольно:
В очах любовь, в устах обман -
И веришь снова им невольно,
И как-то весело и больно
Тревожить язвы старых ран...
Тогда пишу. Диктует совесть,
Пером сердитый водит ум:
То соблазнительная повесть
Сокрытых дел и тайных дум;
Картины хладные разврата,
Преданья глупых юных дней,
Давно без пользы и возврата
Погибших в омуте страстей,
Средь битв незримых, но упорных,
Среди обманщиц и невежд,
Среди сомнений ложно-черных
И ложно-радужных надежд.
Судья безвестный и случайный,
Не дорожа чужою тайной,
Приличьем скрашенный порок
Я смело предаю позору;
Неумолим я и жесток...
Но, право, этих горьких строк
Неприготовленному взору
Я не решуся показать...
Скажите ж мне, о чем писать?..
К чему толпы неблагодарной
Мне злость и ненависть навлечь,
Чтоб бранью назвали коварной
Мою пророческую речь?
Чтоб тайный яд страницы знойной
Смутил ребенка сон покойный
И сердце слабое увлек
В свой необузданный поток?
О нет! преступною мечтою
Не ослепляя мысль мою,
Такой тяжелою ценою
Я вашей славы не куплю.
( Прислал Александр Эрлих )
ПИСАТЕЛЬ
В комнате, прилегающей к чайному магазину купца
Ершакова, за высокой конторкой сидел сам Ершаков,
человек молодой, по моде одетый, но помятый и,
видимо, поживший на своем веку бурно. Судя по его
размашистому почерку с завитушками, капулю и тонкому
сигарному запаху, он был не чужд европейской
цивилизации. Но от него еще больше повеяло культурой,
когда из магазина вошел мальчик и доложил:
- Писатель пришел!
- А!.. Зови его сюда. Да скажи ему, чтоб калоши
свои в магазине оставил.
Через минуту в комнатку тихо вошел седой,
плешивый старик в рыжем, потертом пальто, с красным,
помороженным лицом и с выражением слабости и
неуверенности, какое обыкновенно бывает у людей хотя и
мало, но постоянно пьющих.
- А, мое почтение... - сказал Ершаков, не
оглядываясь на вошедшего.- Что хорошенького, господин
Гейним?
Ершаков смешивал слова "гений" и "Гейне", и они
сливались у него в одно - "Гейним", как он и называл
всегда старика.
- Да вот-с, заказик принес, - ответил Гейним. Уже готово-с...
- Так скоро?
- В три дня, Захар Семеныч, не то что рекламу,
роман сочинить можно. Для рекламы и часа довольно.
- Только-то? А торгуешься всегда, словно годовую
работу берешь. Ну, показывайте, что вы сочинили?
Гейним вынул из кармана несколько помятых,
исписанных карандашом бумажек и подошел к конторке.
- У меня еще вчерне-с, в общих чертах-с...-
сказал он.- Я вам прочту-с, а вы вникайте и указывайте,
в случае ежели ошибку найдете. Ошибиться не
мудрено, Захар Семеныч... Верите ли? Трем магазинам
сразу рекламу сочинял... Это и у Шекспира бы голова
закружилась.
Гейним надел очки, поднял брови и начал читать
печальным голосом и точно декламируя:
- "Сезон тысяча восемьсот восемьдесят пятого -
восемьдесят шестого года. Поставщик китайских чаев
во все города Европейской и Азиатской России и за
границу, З. С. Ершаков. Фирма существует с
тысяча
восемьсот четвертого года". Все это вступление,
понимаете, будет в орнаментах, между гербами. Я одному
купцу рекламу сочинял, так тот взял для объявления
гербы разных городов. Так и вы можете сделать, и я
для вас придумал такой орнамент, Захар Семеныч:
лев, а у него в зубах лира. Теперь дальше: "Два слова
к нашим покупателям. Милостивые государи! Ни
политические события последнего времени, ни холодный
индифферентизм, все более и более проникающий во все
слои нашего общества, ни обмеление Волги, на которое
еще так недавно указывала лучшая часть нашей
прессы,- ничто не смущает нас. Долголетнее
существование нашей фирмы и симпатии, которыми мы успели
заручиться, дают нам возможность прочно держаться
почвы и не изменять раз навсегда заведенной системе
как в сношениях наших с владельцами чайных
плантаций, так равно и в добросовестном исполнении заказов.
Наш девиз достаточно известен. Выражается он в
немногих, до многозначительных словах:
добросовестность, дешевизна и скорость!!"
- Хорошо! Очень хорошо? - перебил Ершаков,
двигаясь на стуле.- Даже не ожидал, что так сочините.
Ловко! Только вот что, милый друг... нужно тут
как-нибудь тень навести, затуманить, как-нибудь этак,
знаешь, фокус устроить... Публикуем мы тут, что фирма
только что получила партию свежих первосборных
весенних чаев сезона тысяча восемьсот восемьдесят
пятого года... Так? А нужно, кроме того, показать, что
эти только что полученные чаи лежат у нас в складе
уже три года, но тем не менее будто из Китая мы их
получили только на прошлой неделе.
- Понимаю-с... Публика и не заметит
противоречия. В начале объявления мы напишем, что чаи только
что получены, а в конце мы так скажем: "Имея
большой запас чая с оплатой прежней пошлины, мы без
ущерба собственным интересам можем продавать их по
прейскуранту прошлых лет..." и так далее. Ну-с, на
другой странице будет прейскурант. Тут опять пойдут
гербы и орнаменты... Под ними крупным шрифтом:
"Прейскурант отборным ароматическим фучанским,
кяхтинским и байховым чаям первого весеннего сбора,
полученным из вновь приобретенных плантаций"...
Дальше-с: "Обращаем внимание истинных любителей
на лянсинные чаи, из коих самою большою и
заслуженною любовью пользуется "Китайская эмблема, или
Зависть конкурентов", три рубля пятьдесят копеек. Из
розанистых чаев мы особенно рекомендуем
"Богдыханская роза", два рубля, и "Глаза китаянки", один
рубль
восемьдесят копеек". За ценами пойдет петитом о
развеске и пересылке чая. Тут же о скидке и насчет
премий: "Большинство наших конкурентов, желая завлечь
к себе покупателей, закидывает удочку в виде премий.
Мы, с своей стороны, протестуем против этого
возмутительного приема и предлагаем нашим покупателям не
в виде премии, а бесплатно все приманки, какими
угощают конкуренты своих жертв. Всякий, купивший у нас
не менее чем на пятьдесят рублей, выбирает и
получает бесплатно одну из следующих пяти вещей:
чайник из британского металла, сто визитных карточек,
план города Москвы, чайницу в виде нагой китаянки и
книгу "Жених удивлен, или Невеста под корытом,
рассказ Игривого весельчака".
Кончив чтение и сделав кое-какие поправки, Гейним
быстро переписал рекламу начисто и вручил ее
Ершакову. После этого наступило молчание... Оба
почувствовали себя неловко, как будто совершили какую-то
пакость.
- Деньги за работу сейчас прикажете получить или
после? - спросил Гейним нерешительно.
- Когда хотите, хоть сейчас...- небрежно ответил
Ершаков.- Ступай в магазин и бери чего хочешь на
пять с полтиной.
- Мне бы деньгами, Захар Семеныч.
- У меня нет моды деньгами платить. Всем плачу
чаем да сахаром: и вам, и певчим, где я старостой, и
дворникам. Меньше пьянства.
- Разве, Захар Семеныч, мою работу можно
равнять с дворниками да с певчими? У меня умственный
труд.
- Какой труд! Сел, написал, и все тут. Писанья не
съешь, не выпьешь... плевое дело! И рубля не стоит.
- Гм... Как вы насчет писанья рассуждаете,-
обиделся Гейним.- Не съешь, не выпьешь. Того не
понимаете, что я, может, когда сочинял эту рекламу, душой
страдал. Пишешь и чувствуешь, что всю Россию в
обман вводишь. Дайте денег, Захар Семеныч!
- Надоел, брат. Нехорошо так приставать.
- Ну, ладно. Так я сахарным песком возьму. Ваши
же молодцы у меня его назад возьмут по восьми копеек
за фунт. Потеряю на этой операции копеек сорок, ну,
да что делать! Будьте здоровы-с!
Гейним повернулся, чтобы выйти, но остановился в
дверях, вздохнул и сказал мрачно:
- Россию обманываю! Всю Россию! Отечество
обманываю из-за куска хлеба! Эх!
И вышел. Ершаков закурил гаванку, и в его
комнате еще сильнее запахло культурным человеком.
( Прислал Александр Эрлих )
* * *
Когда под забором в крапиве
Несчастные кости сгниют,
Какой-нибудь поздний историк
Напишет внушительный труд.
Но только замучит, проклятый,
Ни в чем не повинных ребят
Годами рожденья и смерти,
И ворохом скверных цитат.
Печальная доля - так сложно,
Так трудно и празднично жить,
И стать достояньем доцента,
И критиков новых плодить...
Зарыться бы в свежем бурьяне,
Забыться бы сном навсегда!
Молчите, проклятые книги!
Я вас не писал никогда!
Я ПИШУ ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН
В склянке темного стекла из под импортного пива
Роза красная цвела гордо и неторопливо.
Исторический роман сочинял я понемногу,
Пробираясь, как в туман, от пролога к эпилогу.
Каждый пишет что он слышит,
Каждый слышит, как он дышит.
Как он дышит, так и пишет,
Не стараясь угодить.
Так природа захотела.
Почему - не наше дело,
Для чего, не нам судить.
Были дали голубы, было вымысла в избытке
И из собственной судьбы я выдергивал по нитке
В путь героя снаряжал, наводил о прошлом справки
И поручиком в отставке сам себя воображал
Вымысел не есть обман, замысел - еще не точка.
Дайте ж дописать роман до последнего листочка.
И пока еще жива роза красная в бутылке,
Дайте выкрикнуть слова, что давно лежат в копилке.
( Прислала Katy Rumshisky )
БАЛЛАДА О ТОМ, ЧТО ВСЕ ЛЮДИ УМЕЮТ ЛЕТАТЬ
Достав чистый лист бумаги
И глядя куда-то дальше,
Поэт написал семь строчек,
Не зная пока, о чем.
Мигнула ночная лампа,
И кто-то поет: "Давай же,
Давай же, вот продолженье"
И водит его плечом.
И слово идет за словом,
Сплавляясь в одно дыхание,
И мечется странная птица
В клетке четыре не пять.
Осталось поставить дату,
Затем придумать названье.
Поэт, улыбнувшись, пишет:
"Все люди умеют летать".
Окно открывает настежь, за ним рассвет, как обычно.
Поэт засыпает рядом с окном, уронив листок.
Стихи планируют плавно вдоль дома стены кирпичной,
Пока не ложится точно к прохожему под сапог.
Прохожий глядит на небо, под ноги. Читает украдкой.
Берет осторожно в руки, как будто птенца или мышь.
Затем, усмехнувшись, прячет листок к себе за подкладку
И, пару раз оглянувшись, взмывает до самых крыш...
Поэт проснулся от шума, а солнце уже в зените.
Откуда здесь столько чаек? Да нет, не чаек - людей!?
Пока он так просыпался, к нему, поправляя китаель,
Слетел участковый знакомый:
"Ну что, не слыхал новостей?
Забыты метро и трамваи, машины стоят у обочин,
Все люди летать умеют, а ты что сидишь, чудак?"
Но сколько поэт ни мучил свои знаменитые строчки -
Все люди летать умеют, и только он сам - никак.
Ах, что же ему поделать -
грустит он за темной шторой,
Но что-то его толкает и снова поет: "Пиши!"
А то, что он не летает - не стоит и разговора;
Поэт достает бумагу и ищет карандаши.
08.02.97, Печатники.
|
|
ВИТРАЖНАЯ КОМНАТА